Миссис Дэллоуэй

Если наша раса обречена, прикована к тонущей галере» (в детстве она зачитывалась Томасом Гексли и Джоном Тин-далем, оба любители морских метафор), если жизнь сыграла с нами скверную шутку, то давайте внесем свой вклад, облегчим страдания собратьев-каторжников (снова Гексли), украсим темницу цветами и надувными подушками, будем держаться достойно, насколько это возможно. Пусть гнусные боги, никогда не упускающие шанса навредить людям и испортить им жизнь, не радуются: я все равно останусь истинной леди».

Лишь на миг, но этого вполне достаточно. Внезапное прозрение, смущение, которое тщетно пытаешься скрыть и не покраснеть, потом отдаешься ему без остатка, бросаешься к самому краю, замираешь и чувствуешь, как мир приближается, распухает от потрясающей значимости, под бременем упоительного восторга, и вот уже тонкая кожица лопается, сок брызжет и заливает необычайным облегчением все трещинки и язвы. И в этот миг все озаряется - словно подносишь огонек к закрывшему лепестки крокусу, и внутри все озаряется, становится почти различимым снаружи. Затем близость отступает, возбуждение идет на убыль. Все кончено - момент миновал. Подобные эпизоды (в том числе и с женщинами) особенно резко контрастировали с узкой кроватью, мемуарами барона Марбо и наполовину сгоревшей свечой.

Beauty, the world seemed to say. And as if to prove it (scientifically) wherever he looked at the houses, at the railings, at the antelopes stretching over the palings, beauty sprang instantly. To watch a leaf quivering in the rush of air was an exquisite joy. Up in the sky swallows swooping, swerving, flinging themselves in and out, round and round, yet always with perfect control as if elastics held them; and the flies rising and falling; and the sun spotting now this leaf, now that, in mockery, dazzling it with soft gold in pure good temper; and now again some chime (it might be a motor horn) tinkling divinely on the grass stalks—all of this, calm and reasonable as it was, made out of ordinary things as it was, was the truth now; beauty, that was the truth now. Beauty was everywhere.

Автобиографические намёки

Маяк Годреви в сумерках

Вулф начала «На маяк» отчасти как способ понять и решить отложенные проблемы со своими родителями, и поэтому между сюжетом и её собственной жизнью есть много сходства. Поездки с родителями и семьёй в Сент-Айвс (Корнуолл), где её отец снимал дом, возможно, были лучшим временем в жизни Вулф, но в свои 13 лет, когда умерла её мать, она столкнулась с депрессией отца, Лесли Стивена, и его жалостью к себе, как у мистера Рэмзи. Сестра Вулф Ванесса Белл писала, что, читая эпизоды романа, посвящённые миссис Рэмзи, она видела свою мать восставшей из мёртвых. Как и вымышленному Джеймсу из романа, их брату Эдриену не удалось съездить в долгожданный поход на маяк Годреви. Медитации Лили Бриско над холстом стали способом Вулф показать свой собственный творческий процесс (а также своей сестры-художницы), так как идеи Вулф о литературе совпадают с идеями Лили о живописи.

Отец Вулф начал снимать Толленд-хаус в Сент-Айвсе в 1882 г., незадолго до рождения Вулф. Семья использовала дом как уединённое место летнего отдыха следующие 10 лет. Место действия основного сюжета в «На маяк» — дом на гебридском острове — был списан Вулф с Толленд-хауса. В историю привнесены многие реально существующие объекты из залива Сент-Айвса, в том числе садовые террасы, спускающиеся к морю, сам залив и маяк.

Хотя в романе Рэмзи и удалось вернуться на Скай после войны, Стивены в это время уже перестали снимать реальный Толленд-хаус. После войны Вирджиния Вулф посетила Толленд-хаус при его новых арендаторах вместе с сестрой Ванессой, а также ещё раз много позже.

В романе применяется необычная форма всеведущего повествователя; его сюжет раскрывается с точек зрения, находящихся в сознании каждого персонажа. Переключения между точками зрения могут происходить даже на полуслове, и в каком-то смысле они схожи с вращающимся пучком света самого маяка. Однако Вулф, в отличие от техники потока сознания Джеймса Джойса, для изображения мыслительного процесса у персонажей не склонна использовать отрывистый стиль; её метод более схож с лирическим пересказом. Использование всеведущего рассказчика подразумевает, что на протяжении всего романа читатели вынуждены формулировать своё собственное понимание и взгляды из-за едва различимых переключений между персонажами и представлении почти всего сюжета в виде двусмысленных и даже противоречивых описаний.

Если в первой части романа приведены примеры связи переживания персонажа с фактическим переживанием и окружением, то во второй части за неимением персонажей как таковых события представлены иначе. Вулф написала эту часть с точки зрения стороннего рассказчика, не связанного ни с кем из героев, желая показать события в привязке ко времени. Для этого голос рассказчика несосредоточен и искажён, по словам Вулф, являясь примером «жизни как она есть, когда мы не играем в ней роли». Такие значимые события, как смерть миссис Рэмзи, Пру и Эндрю упоминаются лишь справочно, в скобках, сближая повествование с учётным журналом. Возможно также, что неким неодушевлённым рассказчиком здесь является и сам летний дом.

Продолжительные эпизоды романа Вулф никак не связаны с объектами наблюдения, скорее в них исследуются средства их восприятия в попытке понять людей, лишь взирая на них. Как пишет в своих дневниках сама Вулф, «чтобы понимать мыслимое, писатель должен потратить много времени на то, чтобы выслушать себя в процессе мышления, чтобы проследить, как и какими словами и ощущениями воплощается в его собственном разуме ответ на наблюдаемое им».

Исследование восприятия выше, однако, не ограничивается отдельными внутренними диалогами, а анализируется в контексте человеческих отношений и бурного чувственного пространства, пересекаемого в погоне за разумом другого человеческого существа. Две части книги выделяются как превосходные срезы из совокупности неловких попыток пересечь это пространство: безмолвный обмен между мистером и миссис Рэмзи, проводивших время вдвоём в конце первой части, и усилия Лили Бриско по оказанию мистеру Рэмзи столь ожидаемой им симпатии (и внимания) в конце романа.

«Так или иначе, его ждет красота. Не банальная красота, видная глазу. Не чистая и простая — как Бредфорд-Плейс впадает в Рассел-сквер. Это лишь прямота и пустота, симметрия коридора, а ведь еще есть красота горящих окон, музыка фортепьяно или граммофона, сокровенное удовольствие, когда смотришь в незавешенное или в распахнутое окно и видишь: за столиками сидят люди, медленно кружатся в танце юные пары, мужчины и женщины беседуют, горничные рассеяно выглядывают на улицу (давая понять, что дела закончены), на веревках сушатся чулки, где-то виден попугай или комнатные растения. До чего жизнь захватывающая, таинственная, бесконечно разнообразная!»