Мягкие полупрозрачные линии акварельных красок, такие светлые, будто сами испускают свет. Сначала городской пейзаж. Зима, школьное окно, за ним шпиль собора на жемчужно-сером небе, холмы Штутгарта. Полутемный класс, монотонная речь старика-учителя. Потом портрет. Два мальчика идут по дороге со школы. Светлые и темные волосы, арийские и неарийские черты (один мальчик еврей, хотя так сразу и не скажешь, вон отца даже пригласили в партию нацистов, настолько он был похож на чистокровного немца). Увлеченные беседой, что-то рассказывают друг другу, размахивают руками на фоне весеннего города, утопающего в зелени. Потом натюрморт. Письмо. Аккуратный почерк. Прощание. Великое заблуждение, ошибка, которая будет стоить жизни.
Мягкие акварельные краски. Повесть немецко-английского писателя, художника и юриста еврейского происхождения Фреда Ульмана о юношеской дружбе на пороге Второй Мировой войны.
«Тогда я знал только одно: это моя страна, мой дом, без начала и без конца, и быть евреем, по сути, не более примечательно, чем родиться черноволосым или рыжеволосым. В первую очередь мы были швабами, потом – немцами и только потом – евреями. Как еще я мог себя ощущать? Как еще мог себя ощущать мой отец? Или дед моего отца?»
Сюжет прост – зарождение дружбы, ее развитие и окончание на фоне политических событий, которые воспринимаются как нечто, что никак не касается главных героев. Да и с какой стати, думали герои? Они же еще школьники, политика – удел взрослых. Тонкие, едва заметные линии, штрихи в описании характеров и декораций... даже если бы я не знала, что автор художник, этот текст был бы для меня живописью. Ульман пишет так, будто рисует. Читаешь и словно разглядываешь портрет/ пейзаж/ натюрморт. Язык – классический, правильный, изящный. Тонкая взвесь галантного века, где даже в помыслах не было ничего плохого и ужасного. Невинность детства, чаянья юности… Максимализм. Желание завоевать весь мир…
Так странно было прочесть сначала вступление, где некто (ох, забыла имя того, кто написал вступление, какой-то незнакомый мне французский издатель) пишет о том, как он буквально рыдал дочитывая «Воссоединение», настолько книга была для него личной, трогательной и щемяще-нежной. Т.е. странно читать такое, а потом не то что не пролить ни одной слезинки, а в принципе не испытывать ничего подобного. Не настолько это трогательно, чтобы рыдать, не настолько щемяще-нежное. Наверное, так чувствуют себя люди, которые прочитали в моих рецензиях, как я лью слезы над тем или иным произведением, а потом взяли книгу в руки и не понимают, а что тут такого? Пожалуй, полезно побыть хоть раз в роли эдакого невозмутимого и совершенно спокойного читателя.
Я никогда раньше не слышала об Ульмане, у меня не было каких-то ожиданий, и это вступление, надо сказать, создает некий образ. Дочитываешь его и уже ждешь нечто невообразимо прекрасное и нежное. И с одной стороны, да, книга прекрасна, но с другой стороны, я не люблю когда меня заранее настраивают на нужный лад. Всегда лучше читать самому и делать выводы основываясь на свои впечатления, а не человека другого поколения, другой страны, другого уровня восприятия…
Маленькая, изящная вещь. Как акварельный рисунок на альбомном листе под стеклом. Среди миллионов эпичных полотен о Второй Мировой войне он слишком мал, чтобы с ними соревноваться, слишком аккуратный, осторожный и неброский, чтобы претендовать на величие. Но он определенно на своем месте, там где нужно. Чтобы понимать и видеть страшное прошлое целиком, этот рисунок тоже нужен. Потому что миллионы людей рассуждали примерно так же, как отец главного героя.
«Когда сионист упомянул Гитлера и спросил у отца, неужели его не страшит происходящее в стране, отец ответил: – Ни в коей мере. Я знаю мою Германию. Это временная болезнь вроде кори. Все пройдет, как только поправится экономическая ситуация. Вы всерьез полагаете, что соотечественники Гёте и Шиллера, Канта и Бетховена купятся на эту чушь? Как вы смеете оскорблять память двенадцати тысяч евреев, отдавших жизнь за нашу страну? Für unsere Heimat?»
85 понравилось
