Искра жизни

-Эх, жаль у меня нет собаки, - вздохнул номер 7105.

• Да, отличное бы вышло жаркое, - подхватил Мюнцер. - Мяса килограммов пятнадцать.
• Да я не в этом смысле, чтобы пожрать. Просто чтоб была собака, и все.

— Пока мы здесь, поневоле все заодно. А что потом [после освобождения концлагеря]?
— Потом? — Вернер дивился наивности собеседника. — Потом, само собой, будет партия, которая возьмет власть в свои руки. Сплоченная, организованная партия, а не скопище разрозненных людей.
— Иначе говоря, твоя партия. Коммунисты.
— Ну а какая же еще?
— Любая другая, — сказал пятьсот девятый. — Лишь бы не снова тоталитарная.

Толстый красный загривок Нойбауэра [коменданта концлагеря] покрылся испариной, в испуге он попятился, и на миг у него даже в глазах помутилось оттого, что он вдруг понял, хотя все еще не решался себе признаться: эту войну уже не выиграть.
— Нет, — заговорил он вслух, бессвязно и громко. — Нет, нет, что-то должно… вождь… чудо… несмотря ни на что… обязательно!

Время ест тебя, как ржавчина.

Никому из нас не дано знать, что можно забыть, а что нельзя.

Им удалось раздобыть гроб. Это был легкий черный ящик средних размеров, но для 509-го он оказался слишком широким. В него свободно можно было положить еще кого-нибудь. Впервые за все время, проведенное 509-м в лагере, ему отвели так много места одному.

Но когда росту в тебе метр семьдесят восемь, а весу меньше тридцати пяти кило, тебя не угреют даже самые пушистые меха.

У кого они ещё остались, слезы? Они давно уже перегорели, пересохли, как колодец в степи. И лишь немая боль — мучительный распад чего-то, что давно уже должно было обратиться в ничто, в прах, — изредка напоминала о том, что ещё осталось нечто, что можно было потерять.
Термометр, давно уже упавший до точки замерзания чувств, когда о том, что мороз стал сильнее, узнаешь, только увидев почти безболезненно отвалившийся отмороженный палец.

При сопротивленииважно, чего ты достигаешь, а не как ты при этом выглядишь. Бессмысленное геройство – все равно что бессмысленное самоубийство. А наши крохи сопротивления – это единственное, что у нас еще осталось. Их надо хорошенько прятать и пользоваться только в самом крайнем случае

Странно, как все меняется, когда есть надежда. Тогда и живешь ожиданием.

"... чаще всего преследуют не тех, кто виноват, а тех, кто нив чем не повинен"
"Сломить можно почти любое сопротивление. Для этого требуется только достаточно времени и случай"

Ему приходилось делать то, чего он терпеть не мог и всю жизнь смертельно боялся: действовать самостоятельно.

Чудовищное, всемирное злодейство было замышлено и едва не свершилось; заповеди человечности были низринуты и растоптаны; извечный закон жизни - оплёван, исхлёстан в кровь, изрешечён пулями. Разбой и грабеж перестали считаться преступлением, убийство сделалось доблестью, террор - законом.

Когда-то он был другим, - проговорили он спокойно. - Но потом его сломали. От того, чем он когда-то был, не осталось ничего. Сейчас это совсем другой человек, сросшийся из прежних остатков и клочков. К тому же клочки были повреждены.

— Это ты привел их сюда?
— Да.
— Иуда!
— Вы не Христос, Нойбауер, — медленно произнес Альфред, — а я не нацист.

Понятие времени весьма растяжимо. Человек, которому предстоит долгая жизнь, не обращает на время никакого внимания; он думает, что впереди у него целая вечность. А когда он потом подводит итоги и подсчитывает, сколько он действительно жил, то оказывается, что всего-то у него было несколько дней или в лучшем случае несколько недель. Если ты это усвоил, то две-три недели или два-три месяца могут означать для тебя столько же, сколько для другого значит целая жизнь.

— Место, где ты живешь, не имеет ничего общего с самой жизнью, — сказал он медленно. — Я понял, что нет такого места, которое было бы настолько хорошим, чтобы ради него стоило бросаться жизнью. И таких людей, ради которых это стоило бы делать, тоже почти нет. До самых простых истин доходишь иногда окольными путями.

— Они бомбили город, — повторил он, — Вы разве не слышали?
И на этот раз никто не откликнулся. Теперь рядом с дверью Пятьсот девятый увидел Агасфера. Взъерошенные волосы спадали на лицо в шрамах, на котором сверкали испуганные глаза. Он сидел на полу и гладил овчарку. Она рычала от страха.
— Гроза, да и только! Тихо, Волк, тихо!