Искра жизни

К обеду ветер переменился и грохот стал чуть слышнее. Он словно электрическим током соединял теперь сердце каждого из многих тысяч лагерников с далекими аккумуляторами надежды.

- Как странно, Рут, вдруг оказаться наедине, правда?

• Да. Словно мы последние люди на земле.
• Почему последние? Первые.

Но потом перед ними раскинулся мир, огромный и нескончаемый...

Главное – не оставлять свидетелей. Испытанное правило национал-социализма!

Маленькое орудие смерти превратилось вдруг в источник жизни.

Все, во что они хотели нас превратить, — неправда, этого нет, покуда мы сами себя такими не чувствуем.

Я уже который год здесь, а вот эта весна как будто самая долгая из всех. Долго, потому что очень трудно ждать.

Опять дыхание Шульте прямо в затылок. Дыхание прилежного нациста, честно выполняющего свой долг ищейки, натасканной на золотые коронки и пломбы, но совершенно не восприимчивой к немым воплям из уст только что убитых жертв.

Он слышал, как в груде мертвых тел что-то булькает и перекатывается. Их плоть еще не застыла, в них еще работали соки. Вторая, теперь уже химическая смерть бродила по телам, гоняла газы, разлагала элементы, готовя умерших к окончательному распаду, и, словно призрачным мановением угаснувшей жизни, вздымались и опадали животы, снова испускали дух мертвые уста, а из глаз сочилась мутная жидкость, словно запоздалые слезы.

"Слова, подумал он. Ими так мало можно сказать."

"Раскаяние - вообще не в немецком характере."

"Еврей не может без надежды."

Они шли, как призрачный парад скелетов, в которых, невзирая ни на что, еще не погасла искра жизни.

Ирония судьбы состоит в том, что оппозиция нацизму сохранилась в концлагерях лучше, чем на воле. Здесь нас держали всех вместе, а там наших разгоняли и старались разобщить. На воле гораздо трудней поддерживать связи, здесь же это просто. На воле почти каждый сам по себе, здесь же люди держатся плечом к плечу, давая силу друг другу. Словом, лагеря дали результаты, которых нацисты явно не предвидели.

Голод не только в желудке, а как бы в голове, в мозгу.

Впервые за долгие годы у него было столько места на себя одного.

Они свободны - но что им делать с этой свободой?

Господи, - сказал Зульцбахер, обращаясь к пятьсот девятому. - Счастье-то какое! Мы-то ведь думали, что нас в лагерь уничтожения. Только бы дальше никуда не отправили.
Пятьсот девятый не ответил. "Счастье", - усмехнулся он про себя. Но так оно и было.

"Я жду, - думал он, - а Хандке и Вебер уже меня ищут; Гольдштейн ждет, хотя его сердце может отказать в любую минуту; Бергер ждет, а самому страшно, что его ушлют вместе с кремационной командой и успеют прикончить прежде, чем придет освобождение; мы все ждем, а сами не знаем когда, может, в самый последний день, нас погрузят в эшелон смертников и отправят в лагерь уничтожения".