Осень Средневековья

Чёрное, особенно чёрный бархат, явно знаменует гордое, мрачное величие, столь любое этой эпохой, высокомерное обособление от весёлой пестроты, которая царила вокруг.

Чёрный, - говорит он, - по нынешним временам излюбленный цвет одежды, ибо это цвет самый простой. Но все им злоупотребляют.

С одной стороны, музыка доставляет наслаждение небесными радостями; с другой стороны, музыка - это удивительная способность к подражанию, которая не может не вызывать изумления.

Духовная любовь с лёгкостью оканчивается голой плотской любовью.

Людям нравится "esprit fort" ["вольнодумство"], и они охотно принимают насмешливый тон, когда говорят о вере.

Смерть - вот конец красот всех сущих.

Сад радостей бытия доступен лишь избранным и только через посредство любви. Кто хочет войти в него, должен быть свободен от ненависти, неверности, неотёсанности, алчности, скупости, зависти, дряхлости и лицемерия.

Но чем больше культурный идеал проникнут чаянием высших добродетелей, тем сильнее несоответствие между формальной стороной жизненного уклада и реальной действительностью.

Рыцарь и его дама сердца, герой ради любви - вот первичный и неизменный романтический мотив, который возникает и будет возникать всегда и всюду.

Средневековая картина общества статична, а не динамична.

В жизни людей XV столетия и дружба обретает свои прекрасные формы. Наряду с побратимством и братством по оружию, которые почитались как в народе, так и у знати, получает распространение особая форма сентиментальной дружбы, обозначаемая словом "миньон". Состоящий при владетельной особе миньон - своеобразная формализованная институция, сохранящаяся в течение всего XVI и части XVII столетия.

Они обмениваются между собой изящными и возвышенными гуманистическими посланиями, которые нисколько не уступают более поздней продукции этого жанра во всем, что касается пустой отвлеченности мысли, напыщенной важности, вычурности языка и неясности выражения, а также поисков удовольствия в том, чтобы молоть всякий ученый вздор.

Для наступления Гуманизма не потребовалось ничего другого, кроме того, чтобы некий литературный кружок проявил более, чем обычно, усердия к чистоте латыни и классического стиля.

Жизнебоязнь есть отречение от красоты и от счастья из-за того, что с ними связаны боль и страдание.

Непочтительное любопытство к отчиму Иисуса — это как бы оборотная сторона всей той любви и восхищения, которые были предназначены для девственной Матери. Чем больше превозносили Марию, тем более карикатурным становился Иосиф.

К каким только несообразностям по отношению к святыне не приводило такое словоупотребление! Всего один шаг оставался до глупой фамильярности, как в поговорке "Laissez faire a Dieu, qui est homme d'aage" ["Пусть Бог и решает, ибо Он человек в годах"] или "et li prie a mains jointes, pour si hault homme que Dieux est" ["и молит его, съединив ладони, словно знатного господина вроде Господа Бога"] у Фруассара.

Пламенеющая готика — это словно бесконечно длящийся заключительный органный аккорд: она растворяет все формы в самоанализе, каждая деталь прорабатывается без устали, каждой линии противопоставляется контрлиния. Это безудержное прорастание формы за пределы идеи; становящиеся узором детали захватывают все поверхности и все линии. В этом искусстве господствует тот horror vacui [страх пустоты], который, вероятно, может быть назван характерным признаком близящихся к концу духовных периодов.

В периоды, требующие чрезмерного напряжения сил, ложные суждения особенно должны приходить нервам на помощь. Собственно говоря, человек Средневековья в своей жизни не выходил из такого рода духовного кризиса; люди ни мгновения не могли обходиться без грубейших ложных суждений, которые под влиянием узкопартийных пристрастий нередко достигали чудовищной степени злобности.

Желание ввести насилие в рамки права и правил исходит не столько из своего рода правового инстинкта, сколько из рыцарского понимания чести и общего стиля жизни.