Последняя картина Сары де Вос

Это часть мужской необъяснимости - абсолютная слепота к правильности момента.

Сны как будто украдены из фильма Феллини - много тикающих часов, заброшенных зданий, загадочных незнакомцев, покосившихся дверей.

У меня был под кроватью приёмник, и я после отбоя слушала замечательную передачу "Это наше?". Там играли по отрывку из двух классических произведений - европейского и австралийского, не называя композиторов, а потом просили слушателей узнать, который чей. Почти всегда слушатели называли лучший отрывок европейским.
- Что это говорит про австралийцев?
- Что мы не верим в свои таланты. Что все иностранное для нас - лучше и утонченнее.

Где, как не на высоте тридцать пять тысяч фунтов, можно пить в блаженном пренебрежении к часовым поясам и линиям смены дат? Может быть, сейчас над Фиджи четыре часа утра, но бокал шираза все равно самое то.

-Говорят, сожаления съедают человека заживо, а на самом деле они поддерживают в человеке жизнь.

Часы не перестают идти оттого, что тебе приглянулась какая-то забава

Марти унаследовал отцовскую черту: желание строго отделять личное пространство от общественного. Он даже любимые книги держит в спальне, а не в библиотеке, поскольку считает их формой исповедального признания.

И все же Сара променяла бы все здешнее изобилие на один день в старом доме до того, как наступили дурные времена. Катрейн запускает в канале сабо, притворяясь, будто это лодочка; Барент, писавший весь день, отдыхает на крыльце, читает газету и переговаривается с соседями, а сама Сара в ярко освещенной кухне готовит сытную похлебку. Картина перед глазами настолько яркая, что ее можно написать по памяти. Она преследует Сару каждый час сна и бодрствования.

Сара вспоминает их с Барентом обеды - хлеб из бобовой муки, репа с жареным луком. Бедность проявлялась сперва в их еде, потом в башмаках и, наконец, в мыслях и молитвах.