Сочувствующий

<...> бедных никто не спрашивает, хотят ли они войны.

Лично я глубоко убеждён, что наш мир стал бы гораздо лучше,  если бы слово "убийство" нам было так же трудно выговорить,  как слово "мастурбация".

Любовь — это когда ты можешь говорить с кем-то без напряжения, без уверток, и при этом чувствовать себя абсолютно комфортно, не говоря ни слова.

Любовь – это когда ты можешь говорить с кем-то без напряжения, без уверток, и при этом чувствовать себя абсолютно комфортно <...>

В конце концов, талант – это то, чем пользуетесь вы, а не то, что пользуется вами. Талант, которым вы не можете не пользоваться, который поработил вас, – это скорее опасный недостаток.

Слушать о чужих моральных метания так жу утомительно, как о домашних ссорах: они не волнуют никого, кроме прямых участников.

Как бы хреново вам ни было, утешайтесь мыслью, что кому-то другому гораздо хуже.

Обмазывать пропагандистским навозом просто, когда речь идёт о солдатах, привычных к любым надругательствам, но мы забыли, что большинство беженцев не служили в армии.

Обезоружить идеалиста легче легкого: надо просто спросить, почему он не на передовой линии в той битве, которую для себя выбрал.

Но как перестать говорить с самим собой, если ты сам – лучший собеседник, какого только можно вообразить? Никто не слушает тебя терпеливее, чем ты сам, и хотя никто не знает тебя лучше, чем ты сам, никто не склонен понимать тебя превратнее, чем ты сам.

Каждый параноик бывает прав хотя бы однажды. Когда он умирает.

Между сочувствующим и революционером та же грань, что между эмоциями и действием, мыслью и поступком, идеализмом и его последствиями.

Чтобы отыскать подобие Бога, не надо смотреть в зеркало или на лица своих собратьев. Достаточно посмотреть на их деяния и заглянуть в собственную душу, чтобы понять: мы не были бы убийцами, если бы к их числу не принадлежал и Он сам.

Наполеон говорил, что люди готовы отдать жизнь за ленточки, которые пришпиливают им на грудь, но генерал понимает, что еще больше людей готовы умереть за человека, который знает их имена, — а он знает.

Американцы любят смотреть людям в глаза, как-то сказал мне он, особенно когда имеют их сзади.

<...> бедных никто не спрашивает, хотят ли они войны. И этих бедняков никто никогда не спрашивал, что они предпочитают: умереть от зноя и жажды в море у побережья или подвергнуться грабежам и насилию со стороны тех, кто вызвался их защищать.

Ах, эта судьба американо-азиата – навеки зависнуть между разными мирами, не зная, к какому из них ты принадлежишь!

В таком ошеломлении я перечел письмо дважды, и лишь потом обрушилась боль - в форму моего тела хлынул расплавленный свинец горя.

В любом обществе полно двуязычных хамелеонов, которые на публике говорят и делают одно, а в приватной обстановке - другое.