Цитаты из книги Опиум

Я думал, что только в романах бывают такие, как эта Анна.

Анна К. боится. Успокоил ее, сказав, что я с детства отличался громаднейшей силой воли.

Помнится, в «Войне и мире» описано, как Петя Ростов в полусне переживал такое же состояние. Лев Толстой — замечательный писатель

Приписка крупными буквами: «В смерти моей прошу никого не винить. Лекарь Сергей Поляков 13 февраля 1918 года».

и мелкий, точно ртутный Лев Толстой – замечательный писатель

стала всматриваться в бескровные веки раненого (глаза его были закрыты). Тени серо-фиолетовые, как тени заката, все ярче стали зацветать в углублениях у крыльев носа,

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье – как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, – как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!  за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое. 

Тут я вспомнил все… холодные коридоры… пустые, масляной краской выкрашенные стены… и я ползу, как собака с перебитой ногой… чего-то жду… Чего? Горячей ванны?.. Укольчика в 0,005 морфия. Дозы, от которой, правда, не умирают… но только… а вся тоска остается, лежит бременем, как и лежала… Пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя, чтобы меня выпустили?..

Я уже думала о тебе в третьем лице, в моих мыслях ты стал для меня «он», думая о тебе, я уже не обращалась к тебе непосредственно, а будто говорила о тебе с кем-то другим, с кем-то, который стал мне ближе, чем ты, и этот «кто-то» — был мой разум. Так я стала тебе чужой.

...за углом листья деревьев шумели морем...

...раздались тоненькие звуки и такие разрозненные, словно курица гуляла по арфе.

Моя близость к Соне ограничивалась поцелуями, но эти поцелуи вызывали во мне только ту рыдающую нежность, как это бывает при прощании на вокзале, когда расстаются надолго, может быть, навсегда.

...и день был, как упавший камень.

Будто на влюбленном опыте своем я убеждался в том, что красиво говорить о любви может тот, в ком эта любовь ушла в воспоминания, что убедительно говорить о любви может тот, в ком она всколыхнула чувственность, и вовсе молчать о любви должен тот, кому она поразила сердце.

Я мчался по лестнице так, как мчатся за врачом для умирающего друга, мчался не потому, что в этом движении, в этой погоне должна ослабнуть та тяга на себе самом испытывать те страдания, вид которых возбудил это совершенно непереносимое чувство жалости.

Он встретил меня жалостливо, но сквозь эту жалость сквозило все‑таки презрение. И это напрасно. Ведь он – психиатр и должен понимать, что я не всегда владею собой. Я болен. Что ж презирать меня?

"И вот уже, как бы сам собой, назревает вопрос: ведь вот такие театральные пьесы, - пьесы, в которых побеждает порок и погибает добродетель, ведь этакие пьесы - они же правдивы, ведь они же изображают настоящую жизнь, ведь именно в жизни случается так, что побеждают худшие люди, - так почему же в жизни мы, глядя на все это, остаемся спокойны и живем и работаем, - а когда эту картину окружающей нас жизни нам показывают в театре, так мы возмущаемся, озлобляемся, звереем."

Ніщо насправді так сильно не обурює почуття англійців, як істота, що виставляє напоказ свої моральні виразки й шрами, зриваючи ті "покрови пристойності", в які їх могли загорнути час або потакання людській слабкості.

... на мою думку, становище, що надто звеличує людину на її побратимами, не надто сприяє розвитку моральних чи інтелектуальних якостей.