Время колоть лёд

Но на вопрос: “Зачем помогать, если всех спасти невозможно?” Галя отвечала так: “Значит, надо спасти хоть кого-то! Чем рассуждать о том, кому помочь можно, а кому нет, лучше попробовать спасти хотя бы одного человека”. Она всякий раз бросалась в дело не раздумывая. И много раз – действительно спасала.

Еда – это был главный фетиш больничных детей: из-за трансплантации почти ничего нельзя есть, во время химиотерапии – почти ничего не хочется.

Эта часть журналистики развивается. А телевидение – стагнирует. В нынешней России оно используется или как орудие пропаганды, или как средство самого низменного развлечения. И это очевидно не только снаружи, это чувствуют и понимают люди, оставшиеся внутри:

“Очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз.

ХАМАТОВА: Это и есть наша жизнь, которая сейчас сделала, на мой взгляд, необратимый поворот, ставящий под сомнение многое из того, во что мы верили, но и проявляющий людей, высвечивающий их по-особенному. Может быть, мы читали эти книги и влюблялись в их героев для того, чтобы знать, как себя ведут в сложных ситуациях. И не поддаваться никаким провокациям: не предавать никого и прежде всего себя.

Это не будет связано с нашими конкретными поступками – мы просто окажемся в точке пересечения чьих-то интересов.

Ты что, не знала, что в благотворительности участвует все-таки определенная категория людей? Это не срез общества и не вполне обычная выборка. Нормальные люди всю свою жизнь благотворительности не отдают.

... анекдот профессиональный: ведущий в кадре, поднимая глаза в монитор между сюжетами, вместо отбивки: “Продолжаем обслуживать правящий режим”.

Мы живем в эпоху замороженных надежд и как будто остановившегося для любых прогрессивных перемен времени; надежды, что это переменится, конечно, мало. Но это отнюдь не значит, Катя, что надо опустить руки и ничего не делать, позволив льду подобраться к нам, дать себя парализовать. Позволять такое бессмысленно и даже преступно, я считаю.

Я не знаю, где она росла и почему пришла работать в суд (может, это семейная традиция – быть судебным приставом), но она не может даже вообразить ситуацию, в которой не она находится в позиции силы. Если б она могла хотя бы на миг представить себя беспомощной, всё было бы уже не так драматично. Или если б она могла себе представить, что ее ребенок вдруг вырастет начитанным и пытливым, захочет пойти в умный театр, но идти ему уже будет некуда; это же почти такая же трагедия, как и болезнь?

... они же меряют меня по себе! Им и в голову, уверена, не приходит, что для меня ни звания, ни премии не имеют никакой цены. А для них, значит, имеют. И если они действительно считают, будто всё, что я делаю, я делаю ради званий, орденов и очков, значит, их мнение не может и не должно быть для меня чем-то серьезным и существенным. На него не следует оглядываться. Потому что будешь оглядываться – никуда не сдвинешься с места, не сможешь просто ничего делать.

В суде я вдруг поняла: “Наша совесть чиста? Чиста. Мы правы? Правы”, и единственное наше оружие – улыбаться им в ответ. Да, они нас могут сломать физически. Всех. Лишить нас будущего (что уже и сделали). Но они не могут отнять у нас право любить и улыбаться. И я стала улыбаться.

... разговор о потерянном времени. Нам это время дано, чтобы двигаться вперед, чтобы успеть сделать намеченное именно для тебя. Мне кажется, преступно лениться или бояться, прятать голову в песок. Это какое-то нечестное, если так можно сказать, отношение ко времени: его пустая трата. Наверное, это самое обидное, что может случиться с человеком: потратить свое время впустую.

ГОРДЕЕВА: Что тебя по-настоящему пугает?
ХАМАТОВА: Трудно так сказать, Катя. Мы не знаем, что может оказаться для каждого из нас по-настоящему страшным. Этого-то и надо бояться. А мы боимся совсем других вещей. Но, наверное, больше всего я боюсь болезней и несчастий близких, в которых я не могу помочь. И еще упущенного времени.

О да, мне бы хотелось, чтобы никто ни на кого не оглядывался, жил по совести и по чести, не думал о своем личном благе, принимал самостоятельные решения и мог бросить перчатку правды в лицо вышестоящему начальнику.

Люди, даже близкие друг другу, перестали прощать, понимать и даже спрашивать, а что, собственно, ты думаешь по этому поводу. Зачем спрашивать? За тебя всё решили…

... у любого рода непонимания, несогласия или согласия, у любой высказанной позиции, отличной от той, которая кем-то считается “правильной”, появилась метка, маркер, который позволил людям тыкать в тебя пальцем, упрекать.