The Long Walk

“Знаете, почему меня зовут Граф? Потому, что я занимаюсь графикой! Ха-ха-ха!”

— Нет уж, спасибо. Я хочу гроб, обшитый свинцом.
— Скоро он может тебе понадобиться.

Мой дядя был гробовщиком и много чего мне порассказал. Он говорил: «Люди думают, что им все равно, но это не так. Сначала они толкуют про простой сосновый ящик, а в конце концов покупают самый роскошный. Некоторые даже указывают в завещании номер модели».

Хорошая работа. Гробовщику найдется дело даже в кризис.

Моя жопа передает тебе привет — вы ведь с ней, как близнецы.

Раз-два-три, посчитай,
На углу стоит трамвай.
В нем табак жует мартышка,
Пьет винишко попугай.
Трамвай покатился,
Мартышка подавилась
И отправилась в трамвае
С попугаем прямо в рай

— Тогда зачем ты идешь? — спросил Гэррети. — Зачем, если ты такой умный?
— Затем же, зачем и мы все, — ответил за Макфриса Стеббинс. Он мягко, почти любяще, улыбался. Губы его запеклись, но в остальном лицо не изменилось с начала пути. — Мы все хотим умереть, потому и идем. Зачем же еще, Гэррети? Зачем?

На часах было 11.40.
“Приближается час ведьм, — подумал он, — когда могилы раскрываются и выпускают своих сгнивших обитателей. Когда послушные дети сидят дома. Когда жены и любовницы ведут нелегкую схватку в постелях. Когда пассажиры дремлют в нью-йоркском «грейхаунде». Когда по радио играют Гленна Миллера, а бармены начинают поднимать стулья на столы…”

Мы ничего не приносим сюда и, конечно, ничего не уносим.

"-Бейкер!Бейкер,ты сходишь с ума?
-А что делать?Мы все сошли с ума,когда решили попытаться.Это зло нельзя одолеть.В этом мире.Свинцовая обшивка,вот и билет...
-Приди в себя,иначе к утру будешь мертв.Бейкер кивнул.Костлявое,туго обтянутое кожей лицо.
-Вот и билет.Я хотел умереть.А ты?Разве не из-за этого?
-Замолчи!-крикнул Гаррати.Его снова била дрожь."

Пугает не смерть, а то что придётся так долго лежать под землёй.

Они учили друг друга. Она учила его, что книги надо просто читать и откладывать в сторону, а не изучать (он был зубрилой, что удивило Джен; её удивление сперва рассердило его, но потом он сумел и сам увидеть в этом смешную сторону). Он учил её вязать. И это тоже было забавно. Вязать его учил не кто-нибудь, а отец <...> А ещё он учил её танцевать румбу и ча-ча-ча, танцы, которым учился сам, проводя каждое воскресное утро <...> в Школе современных танцев <...>

У меня на щеке был глубокий порез, а она спрашивала меня, зачем я сделал ей больно

Ты, Гаррати, танцуй со мной так, как танцевал до сих пор, и я никогда не устану. Мы только сотрем башмаки до дыр и добредем до звезд и до луны.

Ему казалось, что звук шагов звучит так же громко, как удары сердца. Биение жизни — и смерти.

— Вы. У… Блю… Ублю… — и он умер.
— Что с ним? — спросил Гэррети. — Что с ним случилось?
— Он напал на них, — ответил Макфрис. — Должно быть, понял, что он на пределе, и решил умереть так. Он ведь думал, что мы все… И знаешь, Гэррети — мы бы могли.
— О чем ты? — Гэррети вдруг охватил страх.
— А ты не знаешь?
— Могли… С ним… — Ладно. Забудь. Макфрис отошел.

— Олсон! — тихо позвал он. — Олсон!
Олсон не отвечал. Двигались только его ноги.
— Хоть бы язык убрал, — нервно сказал Пирсон.
ДЛИННЫЙ ПУТЬ — продолжался.

«Тссс, дорогой, это не тигр, это только твой плюшевый мишка… Мамочка тебя любит… Тссс… Рыбки с ракушками плавают в море, а-а-а… Спи…» — Предупреждение! Предупреждение 47-му!

Я чувствовал себя неудачником, потому что мне нечем было доказать ей, что я мужчина, кроме члена, который я совал ей между ног, а ей и этого особенно не хотелось.