Сирена

Пас стала бессмертной, стала богиней, счастлива, трижды счастлива, потому что она нырнула в глубину?

Какого черта я делаю здесь, один? Разве не должен я тоже быть с моим сыном? Показать ему эту красоту, развить его ум, любознательность, выработать в нем чувство проходящего времени, познакомить с канувшими цивилизациями, ему ведь еще больше, чем моему поколению, грозит культ сиюминутности.

Пестум, изначально называвшийся Посейдонией, был построен людьми из Сибариса, что в Калабрии, города, чье богатство было столь велико, что с именем его жителей – сибариты – долго ассоциировалась мечта о несравненно роскошной и изысканной жизни.

Я всего лишь жалкое существо. Вдовец, которому не с кем разделить свое наслаждение.

Я вспоминаю «Одиссею» и сошествие Улисса в ад. Он стоит у врат обители мертвых, и они сами приходят к нему. Он совершил все нужные возлияния, принес смешанное с медом молоко, сладкое вино, воду и ячменную муку. Пролил кровь жертвенных животных. Сделал все, как велела ему колдунья Цирцея.

Разве так плохо хотеть верить в чудо?

Я всегда, с малых лет, любил слово «эскимо». Лизнешь его – и ты уже на льду, мчишься на санях, запряженных белыми псами с обезумевшими от свободы глазами.

Я сжимаю его голову в ладонях. Он улыбается. Это невыносимо, ведь у него ее черты, но он – не она.

Моя жена погибла. Под водой. Но перед смертью она ушла, оставив нас одних, меня и моего сына. Я так и не узнал, собиралась ли она вернуться из этого путешествия, ставшего роковым, или же поставила на нас крест. Она была артисткой... С ними, артистами, никогда не знаешь. Цена творчества тяжела. Беда в том, что зачастую платят ее другие.

Сегодня я умру.

Я не болен.

Я не разорен.

Я не могу больше жить, вот и все.

Обездоленному до такой степени можно ли вообще употреблять это слово – жить?

Я долго верил, что справлюсь. Верил всему, что мне говорили: надо смириться со смертью любимой, придет успокоение, и затем она возродится как идеал в воспоминаниях... если бы. Я вижу только ее прах, плавающий на воде. его вкус стоит у меня во рту.

Я пойду туда. Я не в лучшей форме, но я пойду. Вновь пережить воспоминание, попробовать напитаться им, почтить Пас на свой лад. Хотелось бы мне, чтобы какой-нибудь бог меня услышал. Пусть она поговорит со мной. Я подыхаю от ее молчания.

Слишком много книг, слишком много прочитано. Ничто больше мне не интересно, и вино стучит в висках.

Густая горечь очень крепкого кофе возвращает меня к действительности. На чашке нарисован средневековый гном в башмаках с загнутыми носками и остроконечном колпачке, держащий на плече рог изобилия. Я думаю о сыне и о сказке, которую он не услышит сегодня вечером. Сколько горя обрушилось на нас.

Думай о ней, но хорошими мыслями. A chiàgnere 'nu muorto so' làcreme pèrze. Слезы мертвым без надобности.

Я также с интересов отметил, что у обоих полов изрядно прибавилось «текстовых» татуировок. Фразы. Красивые фразы. Указывало ли это на потребность в романтическом, на скорое возвращение к чтению, или сказывалось влияние смс и твиттера?

Я вспоминаю обед на Ли Галли. Вспоминаю бокал шампанского в отеле «Сиренузе де Позитано», вспоминаю Пас, и слезы смешиваются с пеной.

Здесь мы жили совсем простой жизнью. «Корабельной жизнью», как говорила Пас. Да это и был бывший дом арматора. Мы спускались купаться, возвращались в комнату, снова спускались купаться. Завтракали на балконе помидорами с моцареллой из молока буйволицы, политыми оливковым маслом, похожим на солнечный сок. Потом сиеста, опять купание, налево или направо в поисках скрытых бухточек, до которых можно добраться только вплавь. Корабельная жизнь.

Ты помнишь все: голубой плетеный коврик с белым морским коньком у входа и звук твоих шагов на плиточном полу коридоров.

Я сел в машину и назвал адрес. Наш тайный адрес. Место нашего канувшего счастья, где я хотел попытаться вновь пережить его в последний раз. Чтобы все шансы были на нашей стороне.