Цитаты из книги Покой

Глаза Нуран менялись, выражая гамму от блеска самых драгоценных камней до сверкания лезвия самого острого меча. Иногда Мюмтаз испытывал беспомощность перед этими различными видами оружия, которые были сильнее смерти. Иногда глаза Нуран венчали его самыми великими венцами мира, стелили ему под ноги ковры счастья, удачу ступать по которым Вселенная никому не посылала. Одним взглядом она облачала Мюмтаза в роскошные одежды, одним взглядом снимала их с него, иногда делала его бедным странником, у которого нет никого, кроме Аллаха; а иногда — властителем судьбы.

Однажды дядя Нуран между прочим сказал Мюмтазу, что большинство всем известных гуляк, которым завидуют, жалея, что сами упустили возможность развлечься, пока были заняты различными жизненными расчетами, переживают крах иллюзий из-за того, что они не имели возможности любить по-настоящему одну-единственную женщину или упустили такую возможность; и они пытаются восполнить удовольствие, настичь идеал, который они искали, многочисленными безвкусными повторами одного и того же опыта; короче говоря, есть люди, которые живут с единственной любовью, подобно Мюмтазу, и им следует завидовать.

теперь ему казалось невозможным воспринимать Стамбул, Босфор, старинную музыку Османов и любимую женщину по отдельности. Ведь Босфор своей историей дарил им готовое жизненное пространство, как бы очерчивая их жизнь, по крайней мере, в некоторые мгновения и редкие дни, случавшиеся на его берегах в определенные времена года, чарующие меняющейся красотой, хранившей так много оживающих воспоминаний. А старинная музыка — старинная музыка, ограниченная столь суровыми правилами, своим пьянящим весельем побуждала, внушала мысль о том, что человеческая жизнь должна быть раз и навсегда подчинена единственной идее, должна стать пленницей единственной страсти и верной ее последовательницей; чтобы, сгорев в огне этой страсти и став пеплом, человек воскрес — лишь для того, чтобы сгореть и стать пеплом снова; музыка наполняла удовольствием бесконечный поиск и обретение друг друга среди старых и почти забытых красот этого жизненного пространства, созданного именно для этой встречи и богатого настолько, что в нем можно было встретить любой поворот судьбы; музыка показывала путь к этой встрече и готовила их души к тому, чтобы ее пережить. Однако старинная музыка не уничтожает личность и не заставляет расходовать себя на слепое восхищение. Все наши смиренные музыканты с душами угодников и праведников хотели поделиться своим творчеством с нами и продолжали жить обычной человеческой жизнью, каких бы вершин ни достигали. Так что эти два элемента, крепко связанные с личностью Нуран, делали ее для Мюмтаза живой загадкой, полной жизни среди влачивших бренное существование прекрасных, но старых предметов, а время оказывалось чудесным образом повержено, когда он находил в ее душе и в ее красоте воплотившиеся законы искусства и духовной жизни. Быть рядом с ней, обнимать ее, любить ее — все это стало силой, во много раз превосходящей существование самой молодой женщины.

Главная причина того, что Тевфик-бей уже десять лет не показывался на люди и удалился от мира развлечений, который так любил, заключалась совершенно в ином. Он не желал видеть, как в том мире, где он жил победителем, ему предстояло постепенно, по старости, занимать вторые, потом и третьи места, а затем уступать соперникам еще больше. Этот человек, постоянно живший в состоянии душевного равновесия, несмотря на беспорядочность своей внешней жизни, заметив, что теряет былую силу, установил для себя своего рода возрастное ограничение и, можно сказать, отправил сам себя на пенсию по своему собственному желанию, по своему собственному решению. Он зажил у себя в доме в Кандилли, предаваясь дедовским воспоминаниям подобно римскому консулу, который некогда выигрывал большие битвы, а уйдя со службы, поселился в далекой деревне, занявшись садом и огородом.

Самое печальное, что такие горести весь мир переживал уже тысячу лет назад и давно забыл о них. Через это прошли Гегель, Ницше, Маркс. Достоевский сто лет назад страдал от того же, от чего сейчас мучается Суат. А что для нас внове, знаете? Не поэзия Элюара, не терзания Ставрогина. Внове для нас убийство, которое совершается сегодня вечером в крохотной турецкой деревне, в самом отдаленном уголке Анатолии, из-за борьбы за участок земли или развода. Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу сказать. Я не виню Суата. Я говорю, что его проблемы не могут стать частью нашего сегодняшнего дня и заполнить нашу повседневность.

Внезапно Мюмтаз вообразил себе книгу, собравшую все разговоры, которые были произнесены тем вечером в этом кафе, все высказанные пророчества. Какой бы замечательный получился документ. «Общее настроение в начале войны — если, конечно же, война будет — можно изложить таким способом». Если бы война и началась, то не было бы более интересного свидетельства, которое бы показало абсурдность человеческой мысли. «Но это “должно быть совершенно свежим, например записанным сегодня ночью». Ведь если бы те же люди хотели написать со всей искренностью после начала событий то, что они думали об этом вечере, потом они не вспомнили бы ту же атмосферу и те свои мысли, потому что к прежним впечатлениям добавились бы новые. «Мы меняемся вместе с ходом событий, и по мере того, как мы меняемся, мы вновь конструируем наше прошлое». Так устроено человеческое сознание. Время постоянно придает ему новую форму. «Настоящее — это обоюдоострый нож, оно и несет тяжелую ношу прошлого, и меняет его черту за чертой».

Когда Тевфик-бей с огромной доброжелательностью начинал какое-либо дело, то задумывался о маленьких радостях, что выражалось у него на лице, и своей деятельностью поистине он дополнял даже либеральные реформы Танзимата. Он жил покоем, беспечностью, беззаботностью, краденой радостью того времени. А вот Яшар-бей своей деятельностью больше напоминал период Второй Конституции: он был полон того же беспокойства, какое царило тогда в обществе. Он страдал нелепым идеализмом, легким чувством собственной неполноценности и странным свойством к перемене мыслей и настроения, которые как волны накатывали одно на другое, — короче говоря, у него бывали и минуты отчаяния, и минуты глубочайшего волнения, которые не оставляли возможности ни к каким действиям.

Мюмтазу казалось, что Сабих являет собой хвост страшного сказочного многоголового существа, которое газеты именуют общественным мнением. Он — человек, который сознает, что живет газетными событиями. Он радовался всякий раз, когда полагал, что находится в самой их пучине, как скала, омываемая волнами. Сабиху совершенно не требовалось иметь собственные мысли — ведь на все случаи жизни были газеты. Газеты любого рода, они служили для него и океаном, и компасом, и кораблем, и его капитаном. Вот и казалось, будто его, Сабиха, каждый раз заново напечатали в тот же день, вместе со свежей газетой, хотя и его характер обладал некоторыми личными особенностями.

Сабих уже много лет использовал газетные новости как средство для своеобразного выражения любезности либо одобрения. Однажды он пересказывал такого рода статью кому-то из поклонников Адиле и завсегдатаев их дома и заметил, что человек вскоре начал нетерпеливо зевать, а потом собрался и ушел. В тот день Сабих внезапно понял, что реакция у разных людей на мировые новости отличается от его собственной. И с того самого момента Сабих начал применять новости в качестве оружия, преподнесенного ему собственной памятью и обилием времени, оружия, над которым он к тому же изрядно поработал и довел почти до совершенства.

Если бы наряду с этой его чувствительностью у него не сохранилось бы большой склонности к философствованию, Мюмтаз был бы давно уничтожен. Но теперь его двойная жизнь, которая была столь вредна для любви, для свиданий с другим человеком, она сейчас его спасала. Поэтому, несмотря на то, что он чувствовал себя потерпевшим крах, внешне он, пусть и временами, выглядел более-менее сильным и благополучным. Когда он смотрел по сторонам из пределов своего чувственного опыта, из пределов глубокого жизненного опыта, он гораздо лучше понимал, что видит, и знал, как настроить угол восприятия. Вообще-то он был неумелым и нерадивым в том, что касалось его самого; он был из тех людей, кто были осуждены до самой смерти оставаться либо больными, либо детьми.

Эти чувства иногда, словно дождливое, туманное стамбульское утро, оказывали такое разлагающее действие, что перечеркивали все хорошее, заставляли померкнуть все краски. Сколько бы Мюмтаз ни старался стянуть с себя эти навешанные слой за слоем завесы, он все равно не мог ничего увидеть из того, что было ему знакомо, что он знал. Какая-то масса пепельного цвета, как река, течения которой не видно, уносила прочь все, начиная с поэзии его собственного бытия. Его внутренний мир напоминал Помпеи, существовавшие сами по себе под пеплом параллельно всему тому, что мы зовем жизнью. В такое время для Мюмтаза ничего не существовало: ни хорошего, ни плохого, ни красивого, ни уродливого. Мюмтаз смотрел на ожившие образы этого сада смерти, на все, что, оторвавшись от этой массы пепельного цвета, двигалось на него, ничего не понимая; в такие минуты он становился похож на отверженную фаворитку, независимую, переживающую последние мгновения в одиночестве, которая утратила связь и с представляющим ее собственным телом, и с питающей его нервной системой, и со своими возможностями составлять и анализировать.

С арендатором лавки матери Ихсана была другая проблема. Съемщику лавка не нравилась с первого дня, как он ее снял. Но он терпел, терпел уже двенадцать лет, и съезжать не собирался. Последние две недели бедняга почему-то посылал одну записку за другой с просьбой, чтобы кто-то из господ хозяев или сама хозяйка пришли к нему во что бы то ни стало. В такое все домашние верили с трудом. Даже больной, страдавший от болей и жара, был поражен. Всем в доме было известно, что наипервейшим свойством съемщиков является способность не попадаться на глаза, если их никто не ищет, а если ищут, то появляться как можно позднее и с как можно большими сложностями.