Цитаты из книги Покой

— Таков Восток, и красота его тоже в этом. Он нетороплив и не любит меняться, его мир почти превратился в мумию из-за его традиций и обычаев, однако он открыл нечто великое, нечто очень великое. Может быть, этой преждевременной находкой он причинил себе вред… — Что же это? — Он открыл тайну, как можно видеть себя и весь мир в одном существе. Может быть, он заранее нашел это противоядие, так как чувствовал страдания, которые предстоят в будущем. Но не будем забывать о том, что мир можно спасти только так. — Сумел ли он создать нечто добродетельное из того, что обнаружил? — Едва ли. Но так как он утешился и удовлетворился этой находкой, то его возможности к маневру так или иначе сократились… Он жил на границе между реальностью и фантазиями, наполовину состоящими из стихов. Вместе с тем это его состояние мне не нравится, оно мне кажется тягучим и утомительным, как путешествие с караваном верблюдов…

Она вела скромную аккуратную жизнь юной девушки, верной всему, что ее окружало. Ей предстояло бесконечное множество дней, и она одевала их в надежды, словно маленьких кукол. Она одевала всех их в ткани и украшения из любви, страсти, спокойной семейной жизни, часов работы и ожидания, и даже, если понадобится, усилий и дружбы. Она знала все их облики, но сами их лица не видела; их лица были обращены к той стене, что зовется будущим. Когда очередной день наступал, он оборачивался лицом к Иджляль, смотрел на нее, делал перед ней реверанс, медленно и без единой жалобы снимал с себя все разукрашенные платья, сияющие ткани, приговаривая: «Это не мое, а вон того, другого», указывал на кого-то вдали, а затем становился у нее за спиной в шеренгу с теми, кто был до него.

Когда Яшар-бей говорил об этих лекарствах, он говорил сплошными метафорами. Вместо того чтобы сказать: «Я принял витамин С!» — он говорил: «Я съел миллион апельсинов за восемьдесят пять курушей!» Когда он вытаскивал из кармана своего жилета какой-нибудь валидол или панодорм, то он представлял всем бутылочку со словами: «Вот вам самый великий поэт мира… В каждой таблетке, самое меньшее, двадцать фантазий, на которые не способен ни один стихотворец!» Весь день его был расписан согласно лекарствам, которые нужно было принять. «Пожалуйста, напомните мне, ровно в три часа я должен принять панангин… Я забыл принять уротропин… Если бы эта ерунда меня не отвлекла…» Яшар-бей был воплощением ансамбля, созданного рука об руку коммерческой мыслью и современной наукой для всего человечества…

двадцать лет назад Тевфик-бей подолгу не выходил из моды, совсем как уютные босфорские местечки Бебеккойю и Гёксу. Когда под вечер или среди ночи из лодки доносился его голос, то окна старых прибрежных ялы безмолвно отворялись, разноцветные пугливые тени высовывались в пустоту над водой, из глубины комнат раздавались леденящие душу вздохи, полные любовной тоски, а в воду из дрожащих пальцев, поправленных причесок и платьев падали цветы. Говорили, что каждая доносившаяся из окон песня была своего рода зашифрованным любовным посланием, ясным паролем между Тевфик-беем и этими женщинами, открывавшими окна и поправлявшими свои прически как раз в тот час, когда мимо должна была проплыть лодка, и женщины при этом становились настолько нерадивы, что роняли цветок, который держали в руках или который был прикреплен к одежде, прямо в эту лодку или рядом с ней, или теряли сознание от музыки, а на следующий день одна из них непременно либо шла к портнихе, либо вдруг чувствовала необходимость увидеть старинную подругу, кормилицу или бывшую служанку, либо же какая-то из садовых калиток ялы в одну из последующих ночей оставалась открытой рукой верной служанки или компаньонки, ожидавшей у ограды.

Этот ее определитель голосов не разделял голоса, подобно нам, на громкие, тихие, надтреснутые и мягкие. Для нас существует красивый голос и некрасивый голос. Маджиде разделяла голоса по другим признакам. Она даже отмечала про себя манеру слушать. Казалось, ее ухо словно отделялось от ее существа, как те специальные приборы, которые используются для поиска инородных объектов или для того, чтобы измерить силу органов нервной системы. Это чувство развилось в ней, как нюх у кошек или у диких зверей из пустыни и леса, непривычных к домашнему содержанию, и подобно тому, как эти животные обнаруживают свойства любой вещи, лишь понюхав ее, Маджиде, послушав человека, подобным же образом находила в нем те или иные душевные свойства и, исходя из этого, определяла его ценность. «Хороший человек, — говорила она. — Очень даже хороший человек… но, должно быть, у него какая-то беда, его голос почти кровоточит». Или она говорила так: «Он ужасный эгоист, влюблен в самого себя… Слушает только свой голос». Такие слова Маджиде подбирала для описания чего-то невозможного. Ведь каждый человек, который говорил перед ней, в своем голосе представал без прикрас, обнаруживая самые скрытые свои стороны или оставаясь с единственным своим главным свойством, по которому его можно было судить.