Записки фотографа при рабовладельческом строе

Интересно они друг друга дополняют: в Герберте все приглушено – голос, манеры, красота, глаза одни ярки. С Францем рядом, подчас даже с молчащим, стоять сложно – жжет. Всё ослепительно слишком – красота, ум, память, воля, глаза только серы, как хирургический скальпель. Герберт отрешен, но с ним мягко, Франц улыбчив, а от ужаса цепенеешь.

Герберт к тебе обращается, чувствуешь себя человеком, которому очень хочется попасть «в круг», в избранные, очень надо тебе улыбнуть Герберта. Франц смотрит, не говорит даже, фотографии твои просматривает, ни тени эмоции на лице, а чувствуешь себя тлей. Так страшно делается
разочаровать, и уверен почему-то, что разочаруешь. Как можешь ты для него быть достаточно хорош? Никак. Точно разочаруешь.

Франц Вертфоллен

ФРАНЦ: У Кармы высоки планки, но на животном уровне. Она не думает, она делает. She has sex with her partner. Sometimes, when he’s impossibly good, she makes love. Ada rapes creatures. In style and grace. Мне, Оливия, нравятся девочки, согласные лишь на божество. Если ты не бог, то с Адой ты отсосешь, и не так – чуть-чуть, стряхнули, забыли – Адочка ломает людей. Крохотный людоед – уже это одно... ммм... challenge. Карма, что танцует для тебя, умопомрачительно просто танцует, подчеркивает – тебе только, потому что животно тебя хочет, чутьем каким-то угадывая, как собака хозяина, что – да, тебе только.Такая Карма – приятно. Другое совсем, с мачты спускаясь, ободранный весь, с невесомостью в позвоночнике, тельце чувствовать жадное до божественности твоей, до невесомости. И осознанно жадное, каждым выдохом говорящее – отныне тебе только и о тебе, потому что ты бог, ты тот, кто с щитом, а не на щите. Ада – сфинкс, и не тот – «Эдип, молодец, разгадал загадки, возьми конфетку, а я подумаю – тебя сейчас сожрать или до ужина по голове погладить», это сфинкс, голову наклонивший – «смилуйся, светило, безгранична воля твоя, только что мир наклонил,и меня – бери». Сфинкс котенком послушным в ладонь уткнувшийся. Это, Оливия, дело.

ОЛИВИЯ: И какова эротика гейш? Я слышала, очень на любителя.
ФРАНЦ: Потому что игра. У всякой игры свои правила. Они не раздеваются, не флиртуют, никаких заигрываний. Дорогая гейша будет вести с вами беседы о Басё, видах Эдо, Золотом Храме, почти на каждый ответ она будет кланяться, подливать чай, но скажи вы ей незначительный комплимент, в европейской привычке, она сожмется, потупится, десять раз поклонится, скажет, какая она на самом деле уродина, а вы так добры, а она... и не потому что смутилась,
застеснялась, как это воспринимают белые, наоборот, ты её злишь, и она говорит тебе: «Эй, отошел, не туда лапами лезешь». Твое душевное пространство – это твое душевное пространство, её – это её. Но в какой-то момент, подставляя закуску, она скажет «ах, как жарко», отодвинет слегка кимоно и покажет ключицу. У азиатов ноги не считаются красотой, девушка теоретически может оголять ляхи, как хочет, но декольте – стыд, позор. Плечи, грудь, даже шея, запястья считаются самыми сексуальными участками. А тут она вам, отрепетированным, невероятно изящным жестом целую ключицу засветила. И, казалось бы, знаете, я достаточно видел женских ключиц, но работает! Вся игра ведется без слов, крохотными жестами– то, как она наливает, бах – запястьем сверкнула, и всё невзначай – не будешь следить, не увидишь. И следишь, интересно тебе, что ещё произойдет. И нервное напряжение, приятное нервное напряжение растет, всё за фасадом бесед о Басё, «сокрытом в листве», Исэ-моногатари. Но, естественно, для такого интереса нужно, чтоб она оставалась для тебя «дымкой с горы Фудзи».