Цитаты из книги Мировой кризис

Что касается военной контрибуции, то я вполне согласен, что нужно заставить немцев заплатить все, что они в состоянии заплатить. Но платежи могут быть произведены одним из трех способов: (А) Золото и ценные бумаги. Это было бы каплей в море. (Б) Принудительный труд; т.е. мы бы заставили немцев в нашей стране работать на нас и на наших союзников в состоянии рабства. Но это отняло бы заработок у нашего собственного народа, да и кроме того, мы ведь предпочитали бы пользоваться добром немцев, а не наслаждаться их обществом. Наконец (В) уплата товарами. Мы не должны требовать от немцев уплаты такими товарами, экспорт которых может подорвать нашу собственную торговлю. В противном случае мы по мирному договору создали бы тот самый демпинг, против которого так восстают наши собственные промышленники. Союзники потребовали от немцев репараций, т.е. возмещения за причиненные им убытки. Сумма этих убытков может составить более 2 миллиардов фунтов стерлингов. Они не потребовали от немцев уплаты военных издержек, сумма которых, насколько я знаю, была определена в 40 миллиардов фунтов стерлингов, и поступили так потому, что они считали физически невозможным для Германии уплатить эту сумму; договор, основанный на таком исчислении, потерял бы впоследствии всякий смысл.

Они, конечно, могли выработать все решительно готовые изделия, но ведь не для того же мы вели войну, чтобы разорить нашу собственную промышленность гигантским демпингом, поощряемым государством! <...> Оставался вопрос об услугах. Например, немцы могли снабдить экипажем все коммерческие суда и возить все товары на германский счёт впредь до дальнейшего распоряжения, захватив, таким образом, весь мировой транспорт <...> Во всех этих направлениях меры могли быть предприняты, но для каждого, кто сколько-ниубдь знаком с экономикой, было очевидно, что в результате скоро были бы достигнуты пределы, которые нельзя перейти, пределы, которые нельзя устранить невежеством и страстью.

Но когда выборы наступили, они чрезвычайно уменьшили престиж Великобритании. Премьер-министр и его главные коллеги были изумлены и даже ошеломлены тем взрывом страстей, какой они встретили в избирательных округах. Мужественный народ, которого ничего не страшило, выстрадал слишком много. Ежедневная пресса довела эти долго сдерживаемые чувства до бешенства. Калеки и инвалиды заполняли все улицы. Возвратившиеся военнопленные рассказывали страшные повести страданий и лишений. В каждой хижине было пустое место. В сердцах глубоко возмущенных миллионных масс кипела ненависть к разбитому врагу и стремление подвергнуть его справедливому наказанию. Как и следовало ожидать, люди, меньше всего сделавшие во время войны, громче всего требовали суровых кар побежденным. Один полицейский отчёт, представленный мне в этом время, сообщал: "Чувства всех классов одинаковы. Даже те, которые несколько недель тому назад агитировали за мир, теперь говорят: "Немцы должны заплатить убытки до последнего менни, если даже для этого потребуется тысяча лет"". В Данди, моем собственном избирательном округе, почтенные, ортодоксальные либералы, всю жизнь державшиеся либеральных принципов, требовали для разбитого врага самого сурового наказания. Но наиболее ожесточенно были настроены женщины, семь миллионов которых впервые пришли к избирательным урнам. В том возбуждении и общей сумятице скоро пали жертвой соображения государственной политики и национального достоинства.

Ирландский хор дополняла обычная шумиха партийной борьбы между правыми и левыми в Англии. Как раз в самый разгар этого веселья и разразился Армагеддон Великой войны.

Как будто зачарованная, вся страна сменила полностью все политические ценности и отношения; господствующее значение приобрело все то, что было наиболее глубокого и прочного в жизни нашего острова; и если бы тогда у нас оставалось свободное время для того, чтобы вынести жизненный урок из опыта, мы могли бы заметить, насколько то, что мы все чувствовали и чем дорожили, было важнее того, что нас разделяло.

Германия пала, а вместе с ней пал и тот мировой союз, который сокрушил её. Власть рассыпалась; с мира были сняты оковы; слабые стали сильным; люди, которые искали убежища, проявляли наступательные стремления, а контраст между победителями и побежденными все более и более уменьшался. Страшная усталость парализовала коллективную деятельность. Хотя все разрушительные элементы общества поднимали голову, революционное пламя, как и все прочие формы психической энергии, горело слабо. Кончились все пять актов драмы; огни истории потушены, мировая сцена погружается во мрак, актеры уходят, хоры замолкают. Борьба гигантов кончилась, начались ссоры пигмеев.

Быстро погасли те огромные надежды, которые поддерживали войска и народы во время их страданий. Греза о залитом солнцем мире, где страдания искуплены мужеством, где работают меньше и труд оплачивается лучше, где царствуют Справедливость и Свобода и люди живут мирно веками, - эта мечта, носившаяся над полями сражений, манившая солдат за германскими или турецкими траншеями, их утешавшая и подкреплявшая, скоро уступила место холодной, серой действительности. Могло ли быть иначе? В самом деле, можно ли было ожидать, чтобы уничтожение десятка миллионов людей и разрушение одной трети сбережений величайших наций мира привели к золотому веку? Жестокое разочарование неизбежно должно было постигнуть всех.

Очевидно, можно было руководствоваться только одним принципом - принципом равенства жертв. Надо было взвесить и учесть три фактора: потерю человеческих жизней, потерю материальных богатств, а с другой стороны - приобретение имеющих большую ценность территорий. Мысль о том, что потери в людях следует перевести на деньги, а затем из этой суммы вычесть стоимость приобретенных территорий, возбудила в них смех. Тем не менее, они сказали: "Хотя деньги, конечно, являются совершенно неточным масштабом, все же при данном состоянии развития это самый удобный измеритель".

Затем они приняли вторую резолюцию: "Русскому народу нужно предоставить возможность избрать национальное собрание, которое и должно рассмотреть поставленные на очередь вопросы мира".

Они послали за маршалом Фошем и спросили его: "Что вы можете сделать в России?"

Фош отвечал: "Особых трудностей нам не представится, и вряд ли придется долго воевать. Несколько сотен тысяч американцев, горячо желающих принять участие в мировых событиях, действую совместно с добровольческими отрядами британских (я боюсь, что Фош сказал "английских") и французских армий, с помощью современных железных дорог могут легко захватить Москву. Да и, кроме того, мы уже владеем тремя окраинами России. Если вы хотите подчинить своей власти бывшую Русскую империю для того, чтобы дать возможность русскому народу свободно выразить свою волю, вам нужно только дать мне соответствующий приказ. Для меня, Хейга и Першинга эта задача будет очень легкой по сравнению с задачами восстановления фронта после битвы 21 марта или прорыва оборонительной линии Гинденбурга.

Но трое облеченных государственной властью людей сказали: "Это не только вопрос военной экспедиции, это - вопрос мировой политики. Несомненно, покорить Россию в материальном отношении вполне возможно, но в моральном отношении это слишком ответственная задача, чтобы ее могли выполнить одни лишь победители. Осуществить её мы можем лишь с помощью Германии. Немцы знают Россию лучше, чем какая бы то ни было другая страна. В настоящее время немцы занимают самые богатые и населенные части России и их пребывание является там единственной гарантией цивилизации".

После вялого сопротивления, которое, тем не менее, раскрыло преимущества обороняющихся, болгарские солдаты отступили, сложили оружие и заявили о своем намерении уйти по домам собирать урожай. Эти крестьяне были непреклонно глухи к немецким увещеваниям. Они были настроены довольно дружелюбно к небольшим немецким отрядам, которые стремились удержать фронт. Отступающие батальоны были даже готовы помочь немецким пушкам выбраться из ям разбитых дорог. Но повернуть, обороняться или сражаться - войне пришёл конец!