На солнечной стороне улицы

— Господи… — пробормотал он устало… — да я все про тебя знаю!.. Я же с тобой всю жизнь прожил...

Страшная иерусалимская луна вступила в небеса. Она принадлежала этому городу, — вкатанный в небо тяжелый масличный жернов, набитая зелеными маслинами бочка, краеугольный камень храма…

Безумие порока, знаете, ослабляет осторожность.

Куда подевалась вся моя жизнь?...

А в то время я жила глубоко и опасно. На грани умопомешательства, как многие подростки.

Ему она казалась забавной: резкий ее, неустойчивый характер временами – в теплые минуты неожиданно накатившего душевного разговора – вдруг смягчался, прояснялся, как под рукой реставратора сходит налипшая на живописный слой коричневая накипь времени, обнажая кусочек лазури над крышей дома и легкое, как кисея, белое облако, прежде незаметное…

Но надо было знать Стасика – его просветительскую жажду и его страсть: затаскивать, затягивать в свою душу и свои увлечения всякого, близко расположенного к нему человека.

Жизнь ее кипела и бурлила, как вываренное белье в баке.

Он читал у нас курс истории древних веков по собственному учебнику. Сам Хайтун был страшно уродлив, но необыкновенно остроумен. Помню, впервые войдя в аудиторию, сказал: заниматься будем по моему учебнику с моим портретом – и поднял его над головой: на обложке был нарисован неандерталец.

Годам к шестидесятым железная тяпка советского равноправия успешно выкорчевала мракобесие на огороде дружбы народов

Я забрела бог знает куда. Как и где меня нашли обезумевшие от поисков родители, не помню, - кажется на школьной волейбольной площадке, - но то чувство упоительного странничества, вольности, отчужденности и безотносительности ко всему миру, которое сопровождает меня всю жизнь, везде, где бы в своих путешествиях я ни оказалась, - было в тот раз испытано, вероятно, впервые, если я запомнила его так остро и потрясенно.

Реверанс делать я выучилась с легкостью. А однажды, когда вернулась с улицы в перемазанных глиной трусах, она нахмурилась и послала меня немедленно помыться и переодеться: "Деточка, запомни: у дамы белье должно быть, как для свидания в Версале!" Что такое свидание, а тем более Версаль, я спрашивать не стала, но фразу эту запомнила на всю жизнь.

Может, солнца было много, а в нем ведь, как теперь выясняется - серотонин содержится, да? - ну, тот гормон, что лечит страх, облегчает сердце..

А освободилась она, когда мы учились на четвертом курсе... И это тоже, скажу тебе, история... Она просто написала дочерям, что, мол, скоро приеду... но не назвала точной даты. Когда поезд подъезжал к Ташкенту, продала на какой-то станции пальто и на эти деньги - прямо на вокзальной площади - зашла в парикмахерскую, сделала завивку, маникюр... И только тогда поехала к дочерям. А?!

• Вот это женщина!

Значит, и я когда-нибудь умру?!
И трагическое открытие, что остается, в конце концов, лишь – невидимый след тонкого пальчика, царапающего по морозному стеклу...

...тоска отпускала ее лишь для передышки, как цыган своего ручного медведя отпускает на длинную цепь.

... ведь сколько их, этих искалеченных судеб, да и, - положа руку на сердце, - вы знаете судьбы иные?