На солнечной стороне улицы

Когда-нибудь, когда все мы станем свободными, будет просто неприличным не знать языков.

Все желания съеживаются и замирают, потому что впереди проклятый школьный день... Желания оживают и распускаются только по дороге домой.

Почему меня преследуют эти картины, запаянные в целлофан исчезнувших минут, как таблетки сульфадимезина времен моего детства?…

- Вы прекрасно осведомлены, что я люблю вас.

• Вы?! Меня?!
• Послушайте, прекратим этот идиотский разговор! Мне было бы огорчительно думать, что много лет я люблю безмозглую ненаблюдательную дуру...

Научилась слегка улыбаться, просто так, навстречу незнакомому человеку - (презумпция дружелюбия! - настаивал он, ибо знал толк в таких делах), - чего в детстве и юности не умела совсем.

Он, как и его отец, принадлежал к типу людей, которые дружат с людьми, вещами, живыми существами, погодой и всем, что произрастает вокруг.

Страшная досада и обида, вполне эгоистическая, поражает меня, когда вдруг узнаю, что умер кто-то, кого я знала, кто имел к моей жизни весьма косвенное, случайное, мимолетное отношение.

"Он знал такие взгляды - обращенные в себя и одновременно хищно выхватывающие из окружающего мира для своих каких-то нужд те таинственные блики, тени, чешуйки света, которые наполняют пространство и одушевляют его."

Он, как и Вера, до известной степени был человеком ритуала. Поэтому они никогда не ссорились. Только ругались.

По-настоящему ее волновало лишь одиночество персонажа: его переживание мира, его личное тепло, бесконечно борющееся с недружелюбным излучением холодной Вселенной; его страх перед безличным, великим, грозным, неопределимым и неопределенным пространством... — этим океаном времени, который каждый должен переплывать в одиночку...

Довольно часто она задавалась вопросом о взаимозависимости алкоголя и особой душевной легкости, которую еще зовут беспечностью. То ли человек от этой легкости погружается в омут пьянства, то ли постоянное чувство сдвинутого опьянением мира вызывает непреходящую невесомость души…

Города должны жить долго – дольше, чем люди. Они должны меняться постепенно и величаво, строиться основательно и не наспех, улицы и площади называться раз и навсегда, памятники – стоять незыблемо… Это плохо, когда человеческая память переживает память города

Я говорила - как все-таки они, наши ташкентцы, не теряются нигде! А он исправлял меня - да не ташкентцы, не просто, не Сызрань какая-нибудь, не Кинешма - "колониальные белые"! - это же особый тип людей, всегда готовых к неизведанному, гибких, покладистых к обстоятельствам, и - рисковых...

И ответь, Сенька, друг мой, - существует ли сегодня вещь, более далекая от нашей жизни, чем дурацкие полеты человека в дурацкий космос?

— Веруня, — сказал он однажды задумчиво, — нужен английский.
— Кому? — спросила Вера. С прошлого года она проходила этот мерзкий мяукающий ситдаунплиз, который выучить было невозможно и незачем.

В воскресенье притащил шахматную доску, расставил фигуры и сказал:
— Веруня, оторвись от Атоса, он уже отдал тебе все лучшее, что имел за душой; и учти, среди порядочных людей все же не принято вешать женщин на деревьях, даже если у них случайно обнажилось плечо с клеймом воровки… Иди-ка сюда, я укажу тебе дверь в другие, пленительные сны.

У меня ж память, как оса - ни за что не отстанет.

Желания, почти все ее желания, в то время были настолько сильны, что смириться с любой потерей, любым недостижением желания было невыносимо.

"Знакомы они были тысячу лет - года четыре, наверно..."