Быть может, она всего-навсего разыгрывала эту дурацкую роль? Быть может, она всегда разыгрывала какую-нибудь роль...

Люка не был с ним утром на улице Акаций, он не слышал слов Поччо, вернее, не присутствовал на уроке, который тот преподал комиссару. Поэтому Люка не мог понять, в каком настроении сейчас находится Мегрэ.

— Если я правильно вас понял, он просил мне передать, что вся эта история меня не касается?
— Примерно так. Но он ваш горячий поклонник и заранее радуется, что, когда все кончится, ему наверняка представится случай поболтать с вами либо здесь, либо в Сен-Луи.
— Воплощённая любезность!

Что же было такого особенного в этих американцах? Словно Поччо и Луиджи удалось внушить Мегрэ комплекс неполноценности!

Фильмом Мегрэ было нетрудно угодить. Более того, он охотнее смотрел самую заурядную картину, чем какую-нибудь нашумевшую ленту; он любил, сидя в кресле, глядеть на экран и ни о чем не думать. Чем менее шикарным был кинотеатр, тем демократичнее была там публика; чем больше зрители смеялись в нужных местах и отпускали шутки, ели мороженое, жевали резинку, тем большее удовольствие он получал.

Должно быть, оттого, что Барон все свое время проводил на ипподромах, где занимался не какой-нибудь мелюзгой, а только крупными игроками, завсегдатаями, он постепенно стал походить на своих подопечных. Как и у них, у него на шее обычно болтался полевой бинокль, а в день розыгрыша Гран-при он не обходился без серого котелка и серых гетр. Некоторые уверяли, что видели его даже с моноклем, и это вполне возможно; вполне возможно также, что Барон и сам пристрастился к игре, как утверждали сплетники.

В Европе удавалось скрыться, пожалуй, не более десяти процентам убийц, тогда как по ту сторону океана парни вроде Чинаглиа разгуливали на свободе из-за недостатка улик, хотя все знали, что они убийцы.

В сущности, он походил не на клоуна, а скорее на старого фарсового актёра, у которого лицо от непрерывных гримас стало как бы каучуковым. У таких актёров, влачащих жалкую жизнь и всегда вынужденных приспосабливаться к обстоятельствам, обычно появляется это неопределённое выражение лица, говорящее о полнейшем равнодушии ко всему.

Они обменялись этими репликами совершенно спокойно, как бы небрежно, так же как теннисисты перед началом матча для разминки перебрасываются мячами.

Люка пошёл выполнять поручение, а Мегрэ после некоторых колебаний, преодолев смущение, всё же решился — впервые в присутствии своих инспекторов — заговорить по-английски, хотя и говорил на нём весьма скверно.

Но парни из-за океана прибегали к методам, которые ставили в тупик французских сыщиков. Американцы действовали чересчур быстро. Вот эта быстрота, с которой они принимали решение, и была, пожалуй, их главной особенностью. Вместе с тем они нисколько не боялись огласки, и то обстоятельство, что полиция знала их имена и дела, не имело, видимо, для них никакого значения.

Поднялся сильный холодный ветер, а небо этой ночью было каким-то совсем необыкновенным. Низко над землёй проносились свинцовые тучи; они сбились в плотную массу, и временами темнота была такая, что хоть глаза выколи; но всё же иногда эта завеса как бы разрывалась, и в разрыве, будто в щели между скалами, открывался фантастический лунный пейзаж: высоко в небе застыли сверкающие курчавые облака, отливающие чистым серебром.

Мегрэ понимал, что только на улице Гранд Бательер он выяснит, идёт ли за ним его преследователь, поэтому он завернул за угол не без некоторой тревоги и, лишь пройдя метров пятьдесят, вновь услышал звук шагов за своей спиной.

— Как он был одет?
— С иголочки, во всё новое с головы до ног. Впрочем, в этом нет ничего удивительного для молодожёна, не так ли?
— Они молодожёны?
— Я так думаю.
— Почему?
— Потому что они почти не выходят из своих комнат.
— А почему они сняли два номера?
— Ну, знаете, это меня не касается.

Дом был благоустроенный, в таком, должно быть, жили вполне состоятельные люди: лестница была устлана коврами.

— Опять вы за своё. Мы как будто говорим о серьёзных вещах. Вы выигрывайте игру только потому, что обычно ваши партнёры — любители. А за океаном нет любителей. И там редко удаётся заставить говорить человека, если он решил молчать.

В сущности, Мегрэ только делал вид, что сердится. Поччо был не робкого десятка, и это импонировало Мегрэ. Нравилось ему и то, что приходится заниматься парнями, которые оказались не по зубам американской полиции. Что и говорить, железные ребята — такие ведут игру до конца. Разве Макдональд не сказал ему, что Чинаглиа — убийца?

А может быть, Лоньон почувствовал бы себя несчастным, если б лишился прозвища горе-инспектор? Он испытывал настоящую потребность жаловаться, ворчать, чувствовать себя самым невезучим человеком на свете.

Дождь всё не утихал. Париж напоминал туннель, по которому мчится поезд: свет огней казался неестественным, а люди жались к стенам, словно старались укрыться от какой-то таинственной опасности.

И Лоньон снова принялся сморкаться с тем же видом, с каким женщины, перенёсшие тяжёлую потерю, вдруг не с того ни с сего начинают вытирать слёзы во время самого обычного разговора.