Отныне и вовек

Карандаш, авторучка, записная книжка, лист бумаги, — подумал Кардифф. — Шепоты грифеля и чернил. Неслышные, как лето, мысли в неслышный, как лето, полдень

- Сукин ты сын, - пробормотал он. - Куда, к дьяволу, все подевались?

- Благодетель хренов, - бросил Маккой. - Суетишься, дергаешься, спасаешь людишек, которые этого не достойны. Чем же это захолустье подкупило Армию спасения имени Кардиффа? К гадалке не ходи - зияет в этой истории брешь. Злодея не хватает.

- Истина, практичность и здравый смысл. Не играй в азартные игры, не бросай нищим раскаленные монеты, не сталкивай хозяйку в лестничный проем. Светлое будущее? Черт побери, будущее уже наступило, и оно омерзительно. Итак, какой у тебя интерес в этом захолустье? - Маккой брезгливо обвел глазами безлюдную станцию.

- Благоухание, - откликнулся молодой человек, - как в райском саду наутро после творения.

Я кое-что знаю, но не скажу. Суровая правда может тебя погубить. Будущее не ясно и шатко.

Милый кот, любимец мой.
Канарейка, ненаглядная моя,
Почему ты у кота в зубах?

Выбирай: или я перемелю твои кости в муку, или будем дружить.

В дальнем космосе наступит такой миг, когда вы увидите землю, но земли не будет; застанете время, когда времени не будет — когда древние цари обрастут новой плотью и вернутся на свои престолы. Тогда, вот тогда и корабль, и капитан, и команда — все, все погибнут! Все, кроме одного.

Эта сила попробовала меня на завтрак. Я закушу ею нынче за ужином.
"Левиафан-99"

22 августа 2099 г. Земля уже не видна; да, пропала из виду благословенная Земля, вся планета, а вместе с ней и те, кто нам дорог. Лица, имена, души, воспоминания, улицы, дома, города, луга, моря — все стерто. Все параллели и меридианы, часы, ночи, дни, все промежутки времени, да и само время тоже исчезло. Храни Господи душу мою. Как одиноко.

У каждого в душе живет поэт и убийца, только это принято скрывать.

Тоска бросается вниз с башни и через две минуты приземляется.

Шорох перелистываемой книжной страницы способен переломить мне хребет. Одна пылинка, горящая на залитом солнцем камине, способна расплавить мою душу.

Мне вдруг захотелось сорвать с капитанского лица эти темные электрические линзы: я был уверен, что увижу за ними глаза цвета чеканного серебра, цвета чешуи невиданной рыбы. Белые. Ох, боже мой, этот человек весь бел, совершенно бел.
Тут мелькнувшей в воздухе тенью у меня в голове пронеслись слова Квелла: «Несколько лет назад Вселенная полыхнула вспышкой протяженностью в световой год. Господь прищурился и выбелил капитана до этого цвета бессонницы и ужаса».

Как было бы прекрасно вернуться домой, спуститься в пещеру первобытного человека и прожить куда более спокойно, чем в здешнем кошмаре? Господи, прилечь бы рядом с саблезубым тигром и успокоиться. (202)

Когда крышки гроба уже не стало видно, он, застонав, попятился, упёрся взглядом в приготовленное надгробие с неподходящим именем и подумал: "Придётся заменить".

«Потому что? — переспросил пожилой таксист. — Это одна из самых веских причин на свете. Оставляет большой простор для толкования.»