Отныне и вовек

— Квелл,— сказал Рэдли на выходе из главного отсека,— на тебе костюм смерти.
— В самый раз, мистер Рэдли, костюмчик в самый раз будет.
— А я к тебе не втиснусь?
— Смерть,— ответил Квелл,— готовит просторный гроб. В нем не придется толкаться локтями.
— Ладно,— сказал Рэдли,— тогда шевелись. Перед тем как уйти, Квелл повернулся ко мне,
будто хотел что-то сказать.
— Квелл,— вырвалось у меня,— можно мне с тобой? Капитан! Разрешите обратиться...
Но Квелл перебил:
— Нет. Останься. И живи. Знай: ты будешь жить до глубокой старости. Это говорю тебе я — смотрящий вдаль. Живи долго, Измаил. Будь счастлив. Прощай, дорогой друг.
— Квелл,— прошептал я,— оставь свой разум со мной, чтобы нам быть вместе до конца.
Я чувствовал, как его сознание, его мысли задержались у меня в ушах и в мозгу.
— Мой разум принадлежит тебе,— напоследок сказал Квелл.— Он твой.
стр.235

Сейчас с ним говорит Смерть.
— Не слушай, Квелл! — вскричал я и зажал ему уши ладонями.
Это была дурацкая затея; не зря же Даунc сказал:
— Он слушает всем телом. Как ты этому помешаешь?
— Вот так! — закричал я.— Вот так!
И, обняв Квелла, прижал его к себе что было сил.
Даунc шепнул:
— Отстань от него. Он сейчас как мраморный истукан.
— Не отстану! — упорствовал я.— Эй, Квелл, это я, Измаил! Твой друг. Черт возьми, Квелл, прошу тебя, нет, я требую — хватит! Прекрати немедленно! Не зли меня. А то дружба врозь! Я тебя... я буду...— тут у меня перехватило дыхание.— Я буду горевать.
Как ни странно, у меня увлажнились глаза; я отстранился, и несколько соленых капель упало мне на ладони. Тогда я протянул к нему руки, показывая свои слезы.
— Квелл, посмотри, ну пожалуйста, посмотри,— умолял я.
стр.217

На каждом заднем дворике были в этот день разложены ковры, выбитые так тщательно, что начинало казаться, будто выколоченную из них старину унесло ветром, а на месте прежних узоров проросли новые, еще затейливее. С каждой кухни доносились запахи, сулившие утоление любого голода, а позже тихий вечер для размышлений о тех пиршествах, что ждут к юго-юго-западу по направлению от души.
Все, все безупречное, гладкое, свежее, с иголочки, красивое — идеальный город посреди идеального сочетания тишины и невидимых глазу хлопот и забот.
стр.26-27

...тут Неф взмахнула руками, и необъятная мягкая простыня летним облаком взмыла над ложем; поймав другой край, он вместе с нею бережно опустил белое полотнище — прямо на обращенный кверху лик ее кровати. Потом иx заворожило дыхание дня, которое то втягивалo в себя, то раздувало над кроватью кружевные занавески, похожие на несбыточный снегопад; на чуждом прикроватном столике поблескивал стакан лимонада, и, поймав его вопрошающий взгляд, она со смехом покачала головой. Только лимонад и ничего больше.
— Другое ни к чему,— сказала она,— ты захмелеешь от меня.
Его падение на кровать было бесконечным. Вечность спустя Неф упала следом. Утопая в белоснежных простынях, он разом увидел всю свою жизнь, словно память подстегнули хлыстом.
— Скажи,— услышал он приглушенный слезами голос.
— О Неф, Неф,— выговорил он,— я люблю тебя!
стр.111

— Что теперь? — поторопил Кардифф.
— Теперь явился ты, чтобы все это уничтожить,— как послание Страшного суда.
— Сам-то я — не послание, Неф. Я всего лишь приношу послания, это правда.
— Понятное дело,— вполголоса произнесла Неф.— Но я мечтаю об одном: чтобы ты сейчас
уехал, а потом вернулся с добрыми вестями.
— Если, с Божьей помощью, все образуется, буду только рад, Неф.
— Уезжай,— сказала она.— Прошу тебя. Отыщи добрые вести и привези сюда.
Но он не нашел в себе сил подняться с вечнозеленой травы вечного лета и даже не стал сдерживать слезы.
стр.109

— Встречи наши были в основном случайными,— продолжила она.— Путешествовали на одном пароме или океанском лайнере, входили вместе в лифт, сталкивались в дверях, оказывались за одним столиком в кафе, ловили мимолетный взгляд на средневековой улочке, но в какой-то момент, затаив дыхание, спрашивали: откуда ты родом, чем занимаешься, сколько тебе лет — и читали в глазах друг у друга ложь... «Мне двадцать лет, мне двадцать два, мне тридцать»,— говорили мы за чашкой чая или за бокалом вина в баре, но это было далеко от истины. Кто-то из наших застал правление королевы Виктории, кто-то появился на свет в год убийства Линкольна, кто-то видел, как Генрих Восьмой отправляет жену на плаху. Истина открывалась не сразу: тут крупица, там две — так и узнавали, что к чему. «Боже милостивый! — вырывалось у нас.— ведь мы во времени — что близнецы! Тебе девяносто пять, а мне, положим, сто десять». Вглядывались в чужое лицо, как в зеркало, и видели теплые апрельские ливни и солнечный май, а не октябрьскую морось, не сумрак ноября и не рождественский мрак без огоньков. Прямо слезы наворачивались.
стр.105