Цитаты из книги De polyglotta älskarna

Иногда любовница оказывается именно тем, что нужно, чтобы пара снова обрела друг друга. Мужчина становится более мужественным, женщина получает от этого радость, и искра между ними опять разгорается. В удовлетворённой семье наступает мир, а любовницу выбрасывают, как использованную промакашку.

Вот почему девушки должны обучаться карате, а не дзюдо, — ведь когда ты лежишь под стокилограммовой тушей, уже неважно, насколько ты гибкая и быстрая, сто кило есть сто кило, а закон всемирного тяготения ещё никто не отменял.

Ох уж все эти люди, которым не хотят причинить боль, когда плоть хочет взять своё. Если подумать, то всё это действительно ужасно гнетёт, потому что плоти безразлично, кому причинять боль. Плоти плевать на всё.

Сломленные люди разрушительны.

— Писать —это одно, — А лечить— совсем другое. — Можно вылечиться, читая. — При условии, что найдется правильная книга.

Люди, которые слишком быстро открываются, похожи на горку для катания, ведущую в темноту, - вся уверенность является воображаемый, и человек в конце концов оказывается в свободном падении.

Я считаю, что то, что имеет за плечами годы и несовершенство, намного интереснее, чем новое и идеальное.

–Я дочитал только до этой страницы, –он помахал листком. – Но не думаю, что все закончится хорошо. – Почему? – Потому что ни одна хорошая книга не заканчивается хорошо.

Никто не бывает так строг к человеку, как его собственное зеркало.

Есть жены, которые знают, что им надо просто ждать, чтобы победить. Спокойное долгое ожидание, но вместе с тем уверенность, что, ожидая, они становятся сильнее. Иногда любовница оказывется именно тем, что нужно, чтобы пара обрела друг друга. Мужчина становится более мужественным, женщина получает от этого радость, и искра между ними опять разгорается. В удовлетворенной семье наступает мир,  а любовницу выбрасывают как использованную промокашку.

Если писатель знает, о чем будет говориться в книге, когда он её пишет, ему не нужно её писать. Тогда хватит и виньетки.

Я легко могу открывать душу, это часть писательства, но Я, к сожалению, не могу пригласить даже самого уважаемого читателя к себе в спальню.

— Чувствуешь то, что чувствуешь, — сказал он. — Тело не врет. — Само по себе тело не врет, — ответил Я. — Вероятно, потому, что у него нет головы, чтобы врать.

— Проблема в том, — сказал я, — что, если мужчина пишет о чем-то кроме мужчин, то это политика.

Мне со всех сторон навязывали рациональность, неудивительно, что ничего другого я не в состоянии заметить. «Представь, что с тобой случится чудо, а ты его не заметишь, потому что не веришь»

А книга, она как ребенок для того, кто её создал. Предполагается ли, что мать будет смеяться над своим ребёнком? Дразнить его за то, что он оказался калекой, что одна нога у него длиннее другой или что волосы у него на голове растут в разные стороны. Кто-то думает, что она станет хлопать в ладоши, если его травят в школе? Нет. Точно так же не стоит ожидать, что хоть один писатель проявит уважение к кому-то, кто зарубил его детище.

Я могу согласиться впасть в безумие, но не в патетику.

Так бывает, когда сталкиваешься с определенным видом совершенства. Сначала не понимаешь, как вообще возможно сотворить такую женщину. Потом, когда проникаешься сознанием, что это возможно, перестаешь понимать, как возможно, что не все женщины созданы такими.

Некоторые люди носят в себе не те мысли так долго, что смерть конце концов оказывается для них единственным решением

—Если у человека болит душа, — сказал я, — и он не знает, как справиться с болезнью, надо ходить на прогулки. Как тело чувствует себя лучше от света и свежего воздуха, так же и душа может излечиться благодаря тому же самому. Все дело в снабжении кислородом.