Дворянское гнездо

Не беремся описывать чувства, испытанные Саниным при чтении этого письма. Подобным чувствам нет удовлетворительного выражения: они глубже и сильнее – и неопределеннее всякого слова. Музыка одна могла бы их передать.

Я был здоров, молод, весел, деньги у меня не переводились, заботы еще не успели завестись – я жил без оглядки, делал, что хотел, процветал, одним словом. Мне тогда и в голову не приходило, что человек не растение и процветать ему долго нельзя.

смех без причины — лучший смех на свете — всё это радостное кипение жизни юной, свежей, этот порыв вперёд — куда бы то ни было, лишь бы вперёд, — это добродушное раздолье меня трогало и поджигало

И кто ж это видывал, чтоб из-за эдакой из-за козьей бороды, прости господи, из-за мужчины в монастырь идти?

– Слушайтесь вашего сердца; оно одно вам скажет правду, – перебил ее Лаврецкий… – Опыт, рассудок – все это прах и суета!

- Кто говорит! и я ошибаюсь; мужчина тоже может ошибаться. Но знаете ли, какая разница между ошибкою нашего брата и ошибкою женщины? Не знаете?
Вот какая: мужчина может, например, сказать, что дважды два - не четыре, а пять или три с половиною; а женщина скажет, что дважды два - стеариновая свечка.

- Какое право имею я строго судить других, помилуйте, когда я сам нуждаюсь в снисхождении?

Как подумаешь: нет ничего на свете сильнее… и бессильнее слова!

Все обитатели кондитерской, с которыми ему пришлось познакомиться в тот день, находились налицо, не исключая пуделя Тарталью и кота; все казались несказанно счастливыми; пудель даже чихал от удовольствия; один кот по-прежнему всё жеманился и жмурился.

Следы человеческой жизни глохнут очень скоро.

Смерть не ждет, и жизнь ждать не должна. 

Как могла она, молодая девушка – ну, и все-таки княжна, – решиться на такой. (...). Как не побоялась погубить всю свою будущность?

Да, думал я, вот это – любовь, это – страсть, это – преданность… и вспоминались мне слова Лушина: жертвовать собою сладко для иных.

Вся проникнутая чувством долга, боязнью оскорбить кого бы то ни было, с сердцем добрым и кротким, она любила всех и никого в особенности; она любила одного бога восторженно, робко, нежно.

Не учился я как следует, да и проклятая славянская распущенность берёт своё.

- Меня одна женщина, точно, обидела, - промолвил Пигасов, - хоть и добрая была, очень добрая...

• Кто же это такая?
• Мать моя, - произнес Пигасов, понизив голос.
• Ваша мать? Чем же она могла вас обидеть?
• А тем, что родила...

Мне иногда кажется, что все вокруг меня со мной прощается.

Он спал; но он мог сказать про себя словами поэта:
Я сплю… но сердце чуткое не спит…
Оно и билось так легко, как бьет крылами мотылек, приникший к цветку и облитый летним солнцем.

...и он тут в первый раз мог убедиться, что подобную унылость, унылость сознанной старости, ничем утешить и рассеять нельзя; надо подождать, пока она пройдёт сама собою.