«Тот, кто идет за другими, никогда не опередит их.» (Микеланджело)
Сергей Дягилев однажды сказал: «Я лично ни для кого не интересен: интересна не моя жизнь, а моё дело.» А вот мне как раз интересна жизнь, личность, Дягилев в искусстве. Он прошёл от «Мира искусства» до Русского балета. От художественного журнала и выставок живописи до невероятного триумфа в Европе наших спектаклей. Одни только имена – на века: Карсавина, Павлова, Спесивцева, Данилова, Рубинштейн, Нижинская, Нижинский, Фокин, Мясин, Баланчин, Лифарь; Стравинский, Прокофьев, Равель; Бенуа, Коровин, Малявин, Бакст, Рерих, Добужинский, Гончарова, Ларионов; Кокто, Шанель, Пикассо; Шаляпин… Это всё Дягилев: «Дягилев – вечен, Дягилев – чудо.» Великий и ужасный, невероятный! Безумной энергии и пробиваемости, великого обаяния, умения добиваться своего и увлечь за собой.
Он терпеть не мог передвижников, считая, что искусство должно нести красоту, свет и радость, а не суровую правду жизни. При всём своём новаторстве, «бегу впереди времени», предчувствии новых веяний, ненависти к самоповторам, Сергей Павлович считал, что во всём должна быть крепкая классическая база. Вот тогда можно экспериментировать.
За образом сибарита и барина скрывался бешеный темперамент. Когда они разругались с Матильдой Кшесинской, то бросали друг в друга мебель. Расставание с Философовым прошло так же бурно, когда от устроенного им скандала разбежался весь ресторан. Когда Лифарь от первого испуга попасть в фавориты и первые танцовщики, просил Сергея Павловича отпустить его в монастырь, Дягилев сначала заорал, потом заплакал, после чего Серж осознал, что не уйдет никуда и никогда (здесь, думаю, Серж слегка кокетничает, т.к. сам во многом проявил инициативу).
«Дягилевский «шарм» – замечаешь прежде всего, и она – эта полуулыбка, добрая к другим и как будто говорящая о практической беспомощности и беззащитности того, кто умеет так мило детски и нежно девически улыбаться, – покоряет, очаровывает… Много нового открываешь в глазах Дягилева – нежность, доброту и неожиданно – сентиментальность…»
Лифарь пишет о Сергее Павловиче с большими уважением, любовью и откровенностью. Как мечтал с ним работать, сначала боялся его до ужаса, относился как к не досягаемому божеству, но и как его, «17-летнего беглеца из Киева», тянуло к великому импресарио. В Русский балет Лифарь был принят в январе 1923 г.; он был плохо одет, черные волосы спускались до плеч, но обладал бешеным обаянием и притягательностью. Дягилев видел талант Сержа, начал заниматься его образованием, присылал книги, водил по музеям, опекал. И Лифарь полностью растворился в танце и Сергее Павловиче:
«Я хотел быть и умнее, и лучше, для того, чтобы и духовно, а не только душевно приблизиться к нему, понять его и чувствовать так же глубоко, как мыслит и чувствует Он – Дягилев, Сергей Павлович, Серёжа…»
Но юному Лифарю хотелось больших разговоров по душам, выражения эмоций, а Дягилев, с его закрытым характером, был рад просто близкому человеку рядом.
Сергей Павлович ревновал дико, на разрыв, особенно к балеринам и поклонницам, которые, как ему казалось, «покушаются» на «смазливого мальчишку» Серёжу. После премьеры «Ромео и Джульетты» (в финале герои не умирали, а улетали на аэроплане) Лифарь получил от Карсавиной огромный букет роз, а Дягилев выкинул цветы в окно. Как-то одна из поклонниц пробралась в спальню Лифаря, тому пришлось отбиваться от настойчивой девицы, и вышел жуткий скандал. Опасность подстерегала и с «другой стороны»: Дягилев ревновал Сергея к Кокто и запирал молодого человека в комнате. Впрочем, и Сержу это чувство не было чуждо.
Но Дягилев, «Котушка», умел рассмешить до слёз, например, исполняя балетные «экзерсисы». Большой, добрый человек с грустными глазами. Эгоист, деспот, тиран, подчиняющий волю, считающийся только со своими желаниями, забывающий друзей… Однажды они даже подрались, поссорившись из-за пустяка, и Дягилев угрожал выброситься из окна. Серж бросил курить (похоже, ненадолго), Сергей Павлович бросил наркотики… Но Лифарь становился независимым артистом, его «душила золотая клетка», и Дягилев начал потихоньку отпускать его от себя. Серж свободы и хотел, и не хотел – как отметил Шенг Схейен, какими бы мотивами Лифарь не руководствовался, Дягилеву он был абсолютно предан.
Выросший в большой, дружной, шумной, художественно одарённой семье, Дягилев мечтал о такой же. Но, по большому счёту, был одинок, и Русский балет в полной мере не мог заменить семью. Незадолго до смерти Сергей Павлович сказал Лифарю:
«Серёжа, женись, обязательно женись! Я буду крестить твоего сына. Он будет называть меня дедушкой и будет меня любить. В старости это будет моя радость, может быть, единственная радость…»
Когда Дягилев умирал, мучительно, страшно, все дни рядом был Серж (Кохно приедет позже). Потом с нечеловеческим спокойствием готовил его к похоронам. А на кладбище с Лифарём случилась истерика…
Воспоминания очень личные («роман о извращённом романе», как презрительно выразился Михаил Фокин), пристрастные (Лифарь всю жизнь отстаивал свою точку зрения), временами преувеличенные и порой неточные (кстати, неточностей не так много, как принято считать). Но я не знаю, в какой ещё книге я встречала столько нежности и «пять пудов любви».
4 понравилось
