Ты кем себя воображаешь?

У Патрика был приемчик — впрочем, нет, у Патрика не было приемчиков, у него была манера выражать удивление, презрительное удивление, когда люди не знали чего-то, что знал он. И такое же удивление, смешанное с презрением, он выражал, когда люди зачем-то знали что-то такое, чего не знал он. И его высокомерие, и его смирение были странно преувеличенными. Со временем Роза решила, что высокомерие Патрика проистекало от его богатства. Хотя именно богатством самим по себе Патрик никогда не кичился. Когда она познакомилась с сестрами Патрика, они оказались точно такими же — у них вызывали отвращение люди, ничего не знающие о лошадях и яхтах, и ровно такое же отвращение — те, кто разбирался, скажем, в музыке или политике.

У Розы так и не прошло лёгкое опасение за друга. Она испытывала и ещё одно чувство, не зависть, но что-то вроде зыбкого желания. Она хотела делать то же самое. Не подражать Мильтону Гомеру; она не хотела никому подражать. Она хотела впитать волшебство и тем самым освободиться, преобразиться; она хотела этой смелости и этой власти.

Вскоре после того, как у Ральфа проявились таланты имитатора, он бросил школу. (...) Скоро он перестал попадаться Розе на улицах. До нее дошли слухи, что он пошёл служить в военно-морской флот. Возможно, он просто дожидался нужного возраста. Он поступил во флот и уехал в Галифакс. Война уже кончилась, флот перешел на режим мирного времени. Всё равно очень странно было представлять себе Ральфа Гиллеспи в военной форме на палубе эсминца. Может быть, даже стреляющего из орудия. До Розы только начинало доходить, что её знакомые мальчики, даже те, что казались совершенно беспомощными, скоро превратятся в мужчин и им доверят такие вещи, которые вроде бы требуют гораздо больших способностей и авторитета и этим мальчикам не по плечу.

— Хочешь посмотреть, какого я мусора накупила? — спросила Джослин и потащила Розу наверх.
Она показала ей вышитую юбку и тёмно-красную атласную блузку. Шёлковую пижаму ярко-желтого цвета, как нарцисс. Длинное бесформенное платье из грубой ткани — ирландское.
— Я трачу на это целое состояние. То, что когда-то было для меня целым состоянием. Я так долго к этому шла. Мы оба так долго к этому шли — к тому, чтобы просто тратить деньги. Мы не могли себя заставить. Мы презирали людей, у которых цветные телевизоры. А знаешь, что я тебе скажу? Цветной телевизор — это вещь! Теперь мы сидим и спрашиваем друг друга: что нам ещё нужно? Может, маленькая печка, тостер-гриль, для дачи? Может, мне нужен фен для волос? Другие люди уже сто лет всем этим пользуются, но мы-то всегда считали, что мы выше их! Мы говорим друг другу: «Ты знаешь, что мы такое? Мы — потребители! И тем горды!» И я даже не о картинах, книгах и пластинках. С этим у нас никогда проблем не было. Цветной телевизор! Фены! Вафельницы!
— Птичьи клетки с дистанционным управлением! — бодро вскричала Роза.
— Вот именно.
— Полотенца с подогревом!
— Полотенцесушилки с подогревом, глупая. Это замечательная вещь.
— Электрические ножи для разделки мяса, электрические зубные щетки, электрические зубочистки!
— Кое-что из этого на самом деле очень полезные вещи. Честно.

Она заходила в спальню — приходилось остерегаться Джерома, развитого не по годам и вредного мальчика, — и смотрела на бельё и носки Клиффорда, скомканные и засунутые в ящики вперемешку со старыми лифчиками Джослин для кормления грудью и рваными поясами для чулок. Она посмотрела, не лежит ли на проигрывателе пластинка: вдруг это что-то такое, что наводит Клиффорда на мысли о ней, Розе.

Телеман. Нет, вряд ли. Всё равно она включила пластинку, чтобы услышать то, что слушал Клиффорд. Она пила кофе из грязной чашки, надеясь, что за завтраком из неё пил он. Она прикрыла крышкой запеканку из испанского риса, которой он ужинал накануне. Она искала следы его присутствия (он не пользовался электробритвой, а брился по старинке, с мыльным раствором в деревянной чашке), но верила, что его жизнь в этом доме, в доме Джослин, лишь притворство, лишь ожидание, как её собственная жизнь в доме Патрика.

Описывая Мильтона Гомера человеку со стороны, жители Хэнрэтти говорили, что у него «не все дома». Роза уже тогда задавалась вопросом: а чего же именно ему не хватает? И до сих пор не знала ответа. Проще всего было бы сказать «мозгов». Безусловно, у Мильтона Гомера был низкий коэффициент интеллекта. Но ведь не у него одного: таких людей было полно и в Хэнрэтти, и за его пределами, <<....>>Теперь Роза думала, что не хватало ему тормозов. Ограничений, обусловленных социальными факторами, – хотя тогда это так не называли. Того, что теряют обычные люди, если напьются. А у Мильтона Гомера этого не было с самого начала, или, может, он когда-то в детстве или юности сознательно решил этого не иметь.