Зеркальный гамбит

Моут посмотрел на небо, подбросил носком сапога снег.
– Как я понимаю, все мы, кроме Хиреборда, собрались здесь, чтобы убить Эль-Хота. Хиреборды собрались, чтобы убить меня. Поскольку Эль-Хот – это мой заказ, все могут убираться к псу, потому что я никому не дам даже попробовать. Хиреборды могут остаться и попытаться меня убить. – Помолчав секунду, он добавил: – Знаешь, Хиреборд, мне кажется, ты просто избавляешься так от лишних родственников.
– Земляк, а ты тоже охотишься на Эль-Хота? – спросила Никла у Хиреборда.

Ужас.
Ставра отбросила плащ, тускло блеснул темный, закопченный металл. Стальное тело, едва ли женских форм, защищенные шарниры суставов, проклепанные швы. Вероятно, его и можно было бы принять за доспехи, если бы не голова.
Вместо нее была клетка из прутьев, покрытых шипами, с заметавшейся сонной сорокой внутри. К прутьям были грубо привязаны две толстые каштановые косы, неровно срезанные с кого-то.
Я видел убегающую Пел, чувствовал цепенеющую испуганную злость тяжело раненного Ёнси, страх проснувшейся птицы в голове Ставры. Из людей тут оставался только я. Такой вот дурной фокус – только что ты был в толпе, и вот в одиночестве, хотя почти никто никуда и не уходил.
Холод пронзил меня, мороз сковал, словно зима была уже здесь. Вот почему, понял я, так потянуло холодом от вечерней улыбки Лоды. Вот почему они ходили в плащах сектантов.

Потом он сказал:
– Ты ведь выиграл у меня нечестно. Ты жульничал.
– Но ведь ты тоже жульничал! – ответил я, тихонько шаря в мешке.
– Но ты жульничал ПО-ДРУГОМУ! У тебя была ДРУГАЯ тактика! – Волк С Тысячею Морд побелел от возмущения. Брызжа слюной, он орал: – Кто тебе не давал жульничать в том же ключе, что и я?! Я бы и слова не сказал!! Это было бы ЧЕСТНО!! А ты сделал НЕЧЕСТНО!!!
Я вытащил руку из мешка, и стальная птица, с клювом, полным яда, порхнула к нему.
Фолм взмахнул своим громадным палашом и припечатал мою птицу к земле.

Ростом он оказался повыше меня; живот был пуст и провален, и обвитый проволокой позвоночник виднелся среди всяких металлических шипов и шестерней, насаженных на выступы костей. Готов поспорить, я узнал рыбацкую пику и зубцы от бороны и грабель.
На ребра, стянутые сыромятными лентами, были набиты стальные острия; кости – явно не только овечьи – украшала затейливая резьба. Руки оказались человеческими, числом четыре; а голову заменял конский череп с бараньими рогами, увитый лентами; один зуб его был медным, а второй стальным, и в глазах его было пусто, лишь свиток старой бумаги слабо желтел в темноте.

Девушка скинула плащ, и Бастиан подавился криком. На высоких тонких чешуйчатых ногах, сложенных в бедре неимоверным способом, на ногах, обутых в человеческие сапоги, стояло, вытягиваясь, высокое существо, покрытое лентами алых, багряных, белых мягких перьев. Прижатая к груди голова с двумя парами неподвижных, красных, как капли крови, глаз, поднималась, высвобождая прозрачный загнутый клюв из перьев; а то, что он считал лицом Маревы, оказалось еще парой глаз на закругленных суставах сутулых крыльев, сведенных над лопатками. Теперь птица выпрямлялась, и ненастоящее девичье лицо расползлось в стороны, упала с крыла шляпа, и одним движением Красная Птица расправила крылья, огромные, винно-красные с изнанки. Какая-то мелкая горькая пыль окутала ее облаком. Мосол шарахнулся в сторону, к воде, объятый ужасом. Такого конь еще не встречал. С болью капитан увидел, как, не добежав до берега, Мосол упал и забился, роняя пену. Напряжение этих дней все-таки вызвало у него приступ.

Трое бросились ко мне, ещё шестеро рассыпались, окружая, с боков, и один остался охранять дверь. Я смотрел на всех них сверху вниз, хотя никто из них не был мал ростом.
Они напали одновременно, и я ударил с размаху. Лезвие Стали прошло сквозь панцирь, словно то была арбузная корка; я оттолкнул кого-то рукой в грудь, повалив его на двух других, тем самым немного очистив левый фланг, и проткнул первого, кто подскочил справа. Второй скрестил со мной клинок, и лезвие его упало, срезанное. Упала и его голова.
Третий хотел достать меня глубоким выпадом, но мой меч оказался длиннее, и я пробил ему забрало.
Больше никто не успел сделать ни одного верного движения, и спустя несколько секунд все они лежали поверженные, а их кровь, алее эмблем, растекалась по белой эмали.