Dangerous Liaisons

Очень трудно находиться всё время вдали от того, к кому нас беспрерывно влечет сердце.

Прощайте и примите уверения в моей нелицемерной совершенной преданности.

Этих немногих слов должно быть вполне достаточно, и вы, бесконечно польщённый моим выбором, должны были бы уже лететь ко мне, чтобы коленопреклоненно выслушивать мои приказания.

Примиритесь же с тем, что вместо того, чтобы говорить вам «прощайте», как говорила прежде, я скажу вам «прощайте», как могу сказать теперь.

Разве спасшийся после кораблекрушения станет жаловаться на то, что он лишен был возможности выбирать средства спасения?

О, нестерпимая гордыня, заставляющая нас находить облегчение своих страданий в тех страданиях, которые мы причиняем другим!

Недорого же он меня ценит, если считает себя достойным того, чтобы я остановила на нем свой окончательный выбор!

Но где найти счастье, если его не дает взаимная любовь?

Вы необыкновенно красноречивы, прелестный мой друг, но зачем так выбиваться из сил, доказывая всем известные вещи?

Привычка ведет к небрежности.

Есть ли что-нибудь боле радостное, чем пребывать в мире с мамой собой, знать лишь ясные дни, засыпать безмятежно и просыпаться без угрызений совести? То же, что вы называете счастьем, есть лишь смятение чувств, буря страстей, которая страшит, даже если созерцаешь ее с берега. Как можно бросить вызов этим бурям?

Чем больше видишь стран, тем родина милее.

Я нахожусь все время в неизвестности между чрезмерностью счастья и чрезмерностью страдания, и это для меня жестокая пытка.

Как тягостно иметь нелестное мнение о ком бы то ни было, как обидно находить одни лишь пороки у тех, кто, в сущности, обладает всеми качествами, необходимейшими для того, чтобы любить добродетель!

Но, не имея возможности предотвратить зло, удовольствуемся тем, что убережемся от него сами.

Будем же откровенны: в наших связях, столь же холодных, сколь и мимолетных, то, что мы именуем счастье, - всего лишь удовольствие.

Приказания ваши - прелестны, а еще милее то, как вы их отдаете.

Я закрываю глаза, и мне сразу начинает казаться, что он передо мной, я вспоминаю его слова, я его как бы слышу. От этого я вздыхаю, а потом ощущаю какой-то жар, волнение... Не нахожу себе места. Это - как бы мука, но мука, доставляющая невыразимое наслаждение.

Это как в большинстве романов: автор из сил выбивается, стараясь изобразить пыл, а читатель остается холодным. Единственное исключение - "Элоиза". И, несмотря на весь талант ее автора, именно это наблюдение всегда внушало мне мысль, что в основе "Элоизы" лежит истинное происшествие.

Ни разу еще за письмом к вам не испытывал я такой радости, ни разу это занятие не сопровождалось чувством столь сладостным и вместе с тем столь пылким: я дышу воздухом, полным сладострастия; даже стол, на котором я вам пишу, впервые для этого употребленный, превращается для меня в священный алтарь любви. Насколько прекраснее становится он в моих глазах: ведь на нем начертал я клятву вечной любви к вам!