Русский дневник

В Советском Союзе писатели ― очень важные люди. Сталин сказал, что писатели ― это инженеры человеческих душ.
Мы объяснили, что в Америке у писателей совершенно иное положение ― чуть ниже акробатов и чуть выше тюленей. И, с нашей точки зрения, это очень хорошо. Мы считаем, что писатель, в особенности молодой, которого очень расхваливают, так же быстро может быть опьянён успехом, как и киноактриса, о которой печатают хорошие рецензии в специальных журналах. А если критика будет как следует колошматить писателя, в конечном счёте это обернётся для него только пользой.

Затем перед нами разыграли воздушный бой. Появились самолеты «противника», навстречу поднялись самолеты-защитники, а с земли, откуда-то издалека, доносился рев и были видны вспышки батарей ПВО, и все поле вздрагивало от раскатов. Это было очень зрелищно, время от времени какой-нибудь самолет выпускал облако черного дыма и огня, штопором летел к земле и за холмом вспыхивало пламя кальция, создающее иллюзию взрыва. Это было по-настоящему захватывающее зрелище.

Конец праздника был очень эффектным. К полю подлетела большая группа транспортных самолетов, и один за другим над полем стали появляться парашютисты. В воздухе находилось по меньшей мере около пятисот человек с красными, зелеными и синими парашютами. Солнце делало их похожими на небесные цветы. Они летели к полю и прямо перед тем, как приземлиться, выпускали еще один парашют, поэтому никто не падал и не спотыкался, все приземлялись на обе ноги.

К этому празднику готовились, наверное, много недель, время было рассчитано очень точно, никаких задержек. Одно действие следовало сразу же за другим. Когда все кончилось, толпа опять загудела и сотни тысяч людей захлопали. Уезжал Сталин, а мы его так и не увидели.

«Именно здесь я обнаружил одну неприятную черту характера Капы, которую я считаю справедливым назвать на случай, если какая-нибудь молодая особа примет его предложение руки и сердца. Он ― ванная свинья, и очень любопытный экземпляр. Его метод таков: он встает с постели, идет в ванную комнату и наполняет ванну. Потом он ложится в ванну и читает, пока его не сморит сон, и в конце концов засыпает. Это продолжается утром два-три часа, и вполне понятно, что ванну в это время невозможно использовать по назначению. Я даю эту информацию о Капе в качестве услуги обществу. Если у вас две ванны, Капа ― очаровательный, интеллигентный, мягкий спутник. Если же у вас одна ванная комната, он ― ноль…»

Капа держал коробку в руках, но открыть не смел. Если сломать печати, ее не пропустят. Он прикинул на руке, сколько она весит.
― Легкая, ― жалким голосом произнес он. ― Там лишь половина пленок.
Я предположил: "Может, они туда камней наложили, а пленок там и вовсе нет." Он потряс коробку. "Похоже, что это пленки", ― сказал он. "А может, старые газеты?" спросил я. "А ты ― сукин сын", ― заметил он. И стал спорить сам с собой. "Что они хотели изъять? Ведь там же нет ничего плохого". "Может, им просто не нравится, как Капа снимает", ― предположил я.

Later we went to visit the Lenin Museum. Room after room of the scraps of a man's life. I suppose there is no more documented life in history. Lenin must have thrown nothing away. Rooms and cases are full of bits of his writings, bills, diaries, manifestoes, pamphlets; his pens and pencils, his scarves, his clothing, everything is there. And around the walls are huge paintings of every incident of his life, from his boyhood on. Every incident of the Revolution in which he took part is recorded in monster paintings around the wall. His books are sunk in white marble frames, about the walls also, and the titles are in bronze. There are statues of Lenin in every possible pose, and later, in the pictures of his life, Stalin enters. But in the whole museum there is not one picture of Trotsky. Trotsky, as far as Russian history is concerned, has ceased to exist, and in fact never did exist. This is a kind of historical approach which we cannot understand. This is history as we wish it might have been rather than as it was. For there is no doubt that Trotsky exerted a great historical effect on the Russian Revolution. There is also no doubt that his removal and his banishment were of great historical importance. But to the young Russians he never existed. To the children who go into the Lenin Museum and see the history of the Revolution there is no Trotsky, good or bad.