The Neon Bible

Как долго я жил на свете, как переносил все эти Сердцебиенья, слезы, и даже наоборот. Борис Рыжий.

Если проводить аналогии к современной русской литературе, а мы так устроены, что всегда ищем в новом соответствий уже известному, Джон Кеннеди Тул ближе всего к Борису Рыжему. Такой же невероятно и многообразно одаренный юноша из благополучной семьи, ранний старт, успешная научная работа в областях, не смежных с творчеством, популярность, депрессия, добровольный уход из жизни очень молодым без упреков и обвинений.

Он, правда, был золотым мальчиком. Не в смысле "мажором", а в том, что с детства приучен трудиться: в учебе перескочил через класс и в университет поступил в шестнадцать; играл главные роли в постановках любительского театра: был звездой дискуссионных клубов; обладал даром конферанса, в современной поп-культуре имел бы успех в стендапе; владел испанским на уровне "преподавать", чем и занимался, будучи призван в армию.

Один из двух написанных им романов "Конфедерация болванов" A Confederacy of Dunces опубликованный посмертно, награжден Пулитцером. А "Неоновую Библию" Neon Bible написапл в шестнадцать и сам считал нестоящей безделкой. Убеждена в обратном, а я знаю кое-какой тол к в книгах. Ну, хотя бы потому, что герой и обстоятельства, диаметрально противоположные жизненному опыту Тула выписаны с невероятной достоверностью. Во все время чтения думала, что книга автобиографична. Чего еще ожидать от сочинения шестнадцатилетнего подростка?

Тут ни разу не Холден Колфилд. Много "Дерево растет в Бруклине" и "Праха Анджелы", чуть меньше "Трамвая "Желание" и совсем немного "Завтрака у Тиффани" (только не фильма с Одри, а романа Капоте). История мальчишки из очень бедной семьи с американского Юга сороковых, рассказанная им самим. Совсем ничего блистательного в Дэвиде (героя всякого романа о трудном детстве непременно должны звать этим именем) нет. Да и откуда бы взяться?

Родители белая голытьба самых ограниченных финансовых возможностей, а к семье еще и прибивается мамина сестра тетя Мэй, неудавшаяся актриса и певичка, в общем, немолодая. Хотя для мальчика она становится лучшим другом. Яркая, смелая, вызывающе сексуальная, несмотря на возраст и не боится противостоять мужлану зятю, в отличие от Бланш Дюбуа. Я не сторонница пересказов, а в книге много чего интересного происходит, о чем хотелось бы рассказать. Но "краткое содержание" все-таки другой формат.

Она короткая и написана очень простым языком, я разделила на четыре части, когда читала. Так совпало, что каждая заканчивалась мини-катарсисом, позволявшим предполагать, что у туч есть таки жемчужная подкладка и вот-вот сквозь них пробьется солнце. Тем более оглушительным стал финал, но я бы хотела немного сказать об ощущении в процессе чтения. Не понимаю, кактим образом это сделано средствами такого простого языка, но иногда в самые спокойные моменты, когда все шло к несомненному улучшению возникал внутренний плач, тянущая тоска из солнечного сплетения, предчувствие беды.

Тул был человеком, умевшим смешить. Аудитория на его лекциях заполнялась заранее и ломилась от желающих послушать, а такое говорит о многом, согласитесь. Да и магнум опус, которого еще не читала, кажется достойным продолжателем традиций юмористической прозы. В "Неоновой Библии" смешное если и есть, то самыми крохотными вкраплениями, не хохот, а горькая улыбка. но книга чудесная. Хотя без хеппи-энда.

Трагические изломы судьбы одаренных творцов неизменно приковывают взгляды пытливых поколений читателей. Джон Кеннеди Тул вошел в антологию мировой словесности благодаря пулитцеровской славе шедевра «Сговор остолопов», изданного верной матерью много лет спустя после раннего, отчаянного самоубийства автора.

Юношеский роман «Неоновая библия», законченный шестнадцатилетним Тулом и считавшийся создателем чересчур любительским, прорвался к книжным полкам посредством десятилетия тяжелейших судебных разбирательств. «Библия» предлагает исчерпывающий взгляд на проблематику взросления, неизбежную утрату иллюзий вкупе с безжалостным давлением религиозного фарисейства на хрупкую подростковую психику типичного американского Юга.

Содержательное ядро текста образует мучительная летопись постепенного распада отдельно взятой, вконец обнищавшей семьи. Фабула берет исток в тяжелых тридцатых годах двадцатого века, заставляя аудиторию созерцать пыльные ландшафты захолустного миссисипского городка исключительно через призму восприятия растущего мальчика Дэвида. Отец протагониста, Фрэнк, лишившись последнего жалкого дохода на заводе, устремляется в ожесточенность; последующий призыв на фронт Второй мировой приносит ему погибель среди итальянских рубежей. Раздавленная безденежьем мать неумолимо соскальзывает в пучину парализующего клинического безумия, полностью отгораждаясь от окружающей реальности. Спасительным якорем посреди этой домашней энтропии выступает эксцентричная тетушка Мэй. Престарелая певичка обожает носить кричащие пестрые наряды, густо мажет лицо помадой, искрясь неподдельным жизнелюбием наперекор сплетням ригидной конгрегации. Бдительные соседи беспрестанно стигматизируют маргинальный двор Дэвида; праведники всеми силами стремятся поместить ополоумевшую вдову под надзор государственного психиатрического приюта. Лишенная каких-либо сбережений Мэй бросает родных ради случайного шанса возобновить музыкальную карьеру в другом городе, вынужденно оставляя племянника один на один со стаей агрессивных фарисеев. Гнетущее давление обстоятельств заставляет героя прийти к радикальному, жуткому финалу: защищая тело почившей в горячке матери от вторжения беспардонного пастора, Дэвид насмерть забивает непрошенного гостя тяжелым предметом. Закопав гроб родительницы в промерзшую ночную почву, осиротевший парень прыгает в проезжающий товарный поезд, устремляясь навстречу слепой неизвестности.

Литературный замысел юноши обладает поистине обличительной силой. Тул обернул каждую страницу суровой критикой институционализированного ханжества; официальная показная духовность здесь оборачивается натуральным инквизиторским кнутом. Линия с разукрашенной, якобы вульгарной Мэй доказывает ключевую аксиому: подлинная евангельская милость, животворящая эмпатия всегда селятся за пределами храмовых ворот. Приходской пастор заодно со своей послушной паствой множит исключительное высокомерие, уничтожая любую надежду малоимущих слоев населения. Идейным локомотивом сюжета становится постулат о спасительности добровольного изгнания; сохранение крох ментального суверенитета обязывает мыслящего индивида порвать вековые оковы и без оглядки покинуть вымирающую периферию.

Исполинская газоразрядная форма открытой Книги увенчивает пик местной базилики, разрывая ночной мрак пронзительно ядовитым электрическим тоном. Такая агрессивная конструкция воплощает чудовищную фальшь коммерциализированной американской религии. Обитателям глинистой долины уготовано получать звенящее люминесцентное холодное излучение вместо истинно согревающего пламени милосердия. Механическая Библия роднит обитель Всевышнего с дешевым придорожным мотелем; сакральное знание опускается до примитивной вульгарной вывески, покупающей индульгенции путем вымогательства подчинения.

Юношеский прозаический опыт содержит безусловные сокровища таланта шестнадцатилетнего творца; многие строки пророчествуют о скором вылуплении масштабного литературного монстра. Злодеи романа страдают картонной, однобокой мотивировкой; представители духовенства вместе со злобными школьными надзирательницами служат обыкновенными шаржевыми куклами абсолютной черноты. Заключительные эпизоды сильно отдают бульварным мелодраматизмом. Сумбурный побег после случайного убийства вкупе с тайным домашним погребением портят скрупулезный психологический реализм введения суетливым галопом действия.

Как для писателя 16-ти лет отроду, роман - шедевр! Где-то в первой трети, казалось, что простота изложения вредит истории, в которой особо ничего и не происходит. Но чем дальше, тем больше интереса, и с подростанием героя появляется ощущение глубины и ускоренной динамики в повествовании.

В отличии от "Остолопов", здесь не нужно ломать голову над диалектикой. Всё очень просто и понятно написано. Главный персонаж настолько милый и наивный, что просто не возможно не влюбиться в него. Честный, искренний и простой. Что сказать, таких людей нам не хватает. Тул умудрился поймать эту нехватку, параллельно проходясь по особенностям людей глубинки. Сама стилистика недосказанности (в том, что касается непонимания ребёнка в увиденном), очень умело формирует в голове образы и растягивает роман. Взрослому читателю понятно, что происходит, когда тётка и дядька сидят вечером в машине.

Удивительно, конечно, на сколько ясно он всё это видел в свои 16-ть. Тут же дело не только в интеллекте, а в чувствительности, внимании и анализе всего происходящего. Тул мне видится не просто каким-то гением-задротом, а очень чутким и умным человеком. В общем-то его трагичная судьба тому доказательство. Человек просто выгорел, не находя в мире больше того прекрасного, ради чего стоило бы жить.

С одной стороны, жаль, что всё так - и от Тула больше двух романов мы не увидим. Хотелось бы больше. А с другой, это и делает его работы уникальными. Неповторимыми.