Голем

«Там я зашел в ветхую кондитерскую и на пенни купил лакричных леденцов, чтобы вычернить себе язык. Кто знает, где он еще окажется сегодня вечером»

“— ...Но скажите мне, что вы сегодня читали?
   — Сказать, так вы не поверите.
   — Наверно, какой-нибудь таинственный свиток, много лет пролежавший под спудом?”

“В разговоре они употребляли удобную обоим смесь немецкого и английского, временами нюансировки ради вставляя латинские и еврейские слова”

— Трудно поверить, сэр. В старину — другое дело, но чтобы в нынешнее время…

— Всякое время для кого-нибудь нынешнее, мистер.

«Я почти уже закончил первый акт. Но что-то не могу все решить, как поступить с героиней.
— Убейте ее.
— Вы серьезно?
— Нет, я никогда не говорю серьезно, — попробовала я отшутиться. — Я считаю, ей надо выйти замуж. Главная героиня всегда кончает замужеством.»

Поскребите получше современного лондонца, и вы найдете перепуганного средневекового деревенщину.

Когда мать меня родила, она родила меня сильной.

Вскоре он уже знал все притоны и бордели, хотя его нога ни разу туда не ступала; ему нравилось смотреть, как грязь большого города проплывает мимо.

Это был высокий ум, сэр, и, естественно, вызывал подозрение у низших.

“Комната, куда они вошли, была полна книг — они лежали повсюду, словно дух из них был выпит и они в изнеможении опустились на пол”

“— Герберт не отличается богатым воображением. В этом, надеюсь, вы со мной согласны?
   — Оно у него разыгрывается лишь в предвкушении чаевых.”

«Всегда есть чему учиться. Книг непочатый край.»

«— Разумеется, в моем положении мне просто необходимо выглядеть прилично.
 Это платье, должно быть, стоит уйму деньжищ.
— Сущие для меня пустяки, жаль только, что я не могу показать всех дорогих вещей, которые у меня под ним.»

Вкусы эпохи верней всего, может быть, отражает именно ее юмор: с самыми для нее болезненными и серьезными предметами он обходится так легко, что шутка рождает катарсис. Но юмор — не только облегчающее и освобождающее лекарство, он также может служить непризнанным, но общепонятным языком, который придает респектабельность самым темным побуждениям в обществе или его части.

Для драматургов улица — тот же театр; но это театр угнетения и жестокости.

Иметь статистическую информацию не означает ещё ни знать, ни понимать; это некое межеумочное положение, в котором наблюдатель по-прежнему отстоит от действительности на такое расстояние, с которого её и не разглядишь как следует. Быть информированным, и только, значит, если хотите, не иметь ни ценностей, ни принципов, располагая лишь сумеречным представлением об очертаниях и размерах явления.

“Долго ли шло его выступление, она не смогла бы сказать, но потом она едва обратила внимание на дуэты куплетистов, акробатические трюки и песенки актеров, загримированных под негров. На уме у нее была только странная комедия, которой Лино утихомирил несчастье ее жизни.”

“Юноша, переодетый старухой, теперь, поддернув юбку, начал отплясывать чечетку в деревянных башмаках, и весь маленький зальчик, казалось, был озарен светом его личности.”

«Вкусы эпохи верней всего, может быть, отражает именно ее юмор: с самыми для нее болезненными и серьезными предметами он обходится так легко, что шутка рождает катарсис.»