Столетник Марии и Анны

Перед нами лирическая проза. Невероятно редкая сегодня. Изысканная, умная, рефлектирующая. Там, где разговор идёт об очень дальнем, используется мифологизация. Где о ближнем – реконструкция. Где главным героем становится Марина, усиливается публицистическое начало. Особое пространство книги - старинный Нижний Новгород - ковчег, тайник, хранилище; и Марина – часть этого пространства. И её сила – в мудрости. В "Столетнике" сформулирован ключ отношений женщин с мужчинами и с самой жизнью, он ‒ в их «косвенном подчинении и неподчинении». И вся книга – это развёрнутая метафора этого глубокого положения.

««Нельзя!» Она сама слышала это с глубокого детства, и от мамы, и от бабушки. Нельзя было много чего – причем пограничные столбы этого слова были разного роста, от «нельзя, ты еще маленькая», до «Никогда Не Смей!». «Нельзя» были перилами, решетками, парапетами, между которыми пролегала дорога. Удивительно, как много людей не слышат, не видят этого пути, уходя в заросли чертополоха, дурман, туман и трясину. Склонны тонуть, лежать, стоять без движения, вязнуть. Сколько их тянется к яду, к измененным состояниям сознания… Бабушка назвала бы их непутными, беспутными, распутными, непутевыми. Удивительно, как их много.

Удивительно, но встречаются и другие. Встречаются. Только не ей.

Она приглядывалась, но не было рядом, не было мужчины, с которым она могла бы, сумела быть рядом, «жить семьей».»

Марина Кулакова «Столетник Марии и Анны»

«Нельзя» - краеугольный камень воспитания. Есть «нельзя», есть «невозможно»: запрет человеческий и запрет природный. Нельзя есть кашу руками, невозможно спать на потолке. Маленькому человеку более понятно слово «нельзя», потому, что его произносит мама. Большой человек путается в своих и чужих «нельзя», ему проще услышать «невозможно».

«Нельзя» - это слово ограждает. «Не лезь», «не полезно». Ограждает от зла, от опасности, от риска. Ребенок живет в манежике из «нельзя». Каждое «нельзя» держится на родительском авторитете, родительской силе, правоте, неоспоримости. На родительском смертном страхе за свое, родное, родившееся.

Ребенок рождается всемогущим. Он не знает земли, ступенек, усталости, не знает, что углы – острые, плита – горячая, собака – кусачая. Не знает многих вещей, носящих в себе смерть. Не знает, что такое смерть. Он живет по этой своей детской, почти беззаконной, всемогущей Правде, живет до тех пор, пока перед ним не появится первое «нельзя».

Нельзя появляется потому, что один закон все-таки есть: «Если маме плохо – мне плохо». Это любовь. Мама хмурится и говорит «нельзя», останавливает подвижные ручонки, хватает, обнимает, относит от опасного склона, горячей плиты, злой собаки. Маме страшно.

Каждое «нельзя» - это средоточие, столкновение двух правд – детской и взрослой. В этом столкновении рождаются мальчики и девочки, мужские и женские сверхзадачи. Девочки идут между этими «нельзя», взрослеют раньше, приучаясь к взрослому прохождению мира. Девочки впитывают взрослую правду, принимают, вбирают взрослый мир, обожжённый страхом, переплавляя его в скромность и нежность, впитывают смертность, пограничность взрослого мира, встречая его своей бессмертной улыбкой. Когда маме страшно, девочке это понятно. Ее женская сверхзадача – построить мир между «нельзя», мир в котором будет царствовать Жизнь, куда она пригласит мужчину.

Сверхзадача мальчика-мужчины – идти сквозь «нельзя», идти сквозь страх, сквозь слезы матери. Потому, что важно показать маме, что она зря боится. Потому, что важно увидеть

смерть. Важно увидеть своего врага в лицо. Чтобы защитить от него тот мир, который построила женщина. Поэтому мальчик должен уйти, пройти сквозь «нельзя», сквозь ушко Сивки-Бурки. И вернуться, обязательно вернуться. С гулянки, с войны, с работы, из командировки, «быть мертвым и ожить, пропасть и вернуться» (по Лк. 15:11-32). Вернуться как Одиссей, как Синдбад-мореход, как Бильбо Бэггинс, как Карлсон. Поэтому мальчик старается продлить свое детское всемогущество, висит, раскачивается на парапетах из «нельзя», испытывает на прочность родительское терпение и свое бессмертие. И, вырастая, уходя от своего всемогущества, он защищает женщину и ее мир, чтобы смертный страх ее не коснулся.

Поэтому Марьяна не находила мужчину, который бы выбрал ее, женский путь, ее сверхзадачу вместо своей. Все на своих местах.

«В книге Марины Кулаковой ставятся и звучат на самой высокой ноте, невероятно пронзительно, острейшие вопросы современности, в том числе и важнейший вопрос русской самоидентичности: кто мы как нация? как единая, но при этом огромная страна? каков же он – тип «русского человека» и отдельно – «женщины русской»? что мы можем? каков наш исторический путь и ориентиры, в первую очередь духовные? какие традиции и жизненные принципы помогут нам не растерять и не обесценить драгоценные сокровища русского духа, что созидаемы были нашими предками?..
Вопросы не только поставлены писателем в этой книге. Марина Кулакова предлагает размышлять и над данными ею ответами: «Если ты русский – ты сказочно богат, но можешь растерять всё, даже не вступив во владения, – не овладев русским языком».
«Столетник Марии и Анны» – произведение прежде всего высокохудожественное. И тем сильнее его воздействие на аудиторию, и молодёжную, и разновозрастную, которая мыслит и живёт категориями духовными, желая возрастать и реально делать, созидать историю своей родной страны, края, города, как это делали наши родители, наши более дальние, но такие близкие по духу нам предки.
Ольга Владимировна КУРАНОВА, литературный и выпускающий редактор журнала «ДАМАСКИН» Нижегородской духовной семинарии

Три женских голоса – и целая эпоха в истории страны, сто лет жизни большого города, становление легендарного горьковского Автозавода. В книге «Столетник Марии и Анны» многие наши современники (и особенно современницы) услышат отзвуки своей семейной истории.
Знаменательным представляется то, что книга вышла в свет накануне 150-летия А. М. Горького, раскрывшего историю разных поколений одной семьи в автобиографической повести «Детство». Повесть Марины Кулаковой можно прочесть как своеобразное продолжение горьковской истории одного детства – и в том же самом городе. История трёх поколений женщин одной семьи – как у Горького, отражает эпоху, пространство и время. Но есть и коренное отличие: эти житейские и жизненные «срезы» отмечены женским зрением.
«Столетник» – это не только история с географией, это ещё и языкознание. Прекрасный, образный, НАСТОЯЩИЙ русский язык. Это книга, где сердечная радость и боль так просто и естественно переплавлены в слова. Где ушедшие в вечность понятия замечательно уживаются с современной лексикой, понятной каждому из нас. Искренняя, умная, качественная проза с узнаваемой авторской интонацией...
У книги открытый и оптимистичный финал, она продолжает расти вместе с автором, это живой и целебный Столетник. Исцелять - значит делать целым.

В книге очень хорошо показаны женские характеры, женская судьба в России. И то, что Россия традиционно держится на женских плечах. Она вызывает много споров о соотношении мужского и женского начал, и о том, почему так сложилось, что мужское начало у нас явно слабее? Мужчины вместо того, чтобы задавать духовный и социальный вектор развития стране и семье деградируют, не выстаивают, ничего не противопоставляют натиску бесчеловечности и бескультурья. Голоса даже самых талантливых из них очень слабы и ничего не меняют. А вот женский голос, женская сила - даже если взять автора с её деятельностью по созданию литературно-творческого движения в своём городе, в рамках которой можно рассматривать и выход данной книги - слышны, влиятельны, очень нужны для создания новой культуры, опирающейся на всё хорошее старое.
Книга отчасти даёт ответ на этот вопрос, показывая специфику женского, как более природного, питающегося от стихийных естественных сил и во времена разрушения социальных институтов и ценностей, могущего опираться на живую и даже космическую жизнь. Женщина ищет себе опору уже не в мужчине, ведь он не способен её дать, а в своей внутренней субъективности, приведённой в гармонию с природой и космосом. Женщина задаёт и показывает путь из кризиса. Если внимательно вчитаться в книгу Марины Кулаковой, то видно, какие поколенческие сдвиги происходят с женщинами, как они становятся свободнее, самостоятельнее, умнее. Но женская сущность - стремление больше жить чувствами сердца, понимающей мудростью, а не рационализацией и борьбой, остаётся. Такой художественный анализ женских атрибутов, женского начала, женской силы наверное не случаен для России, которую много философы считали "женской" страной. И умный взгляд на сменяющиеся за столетие женские поколения очень важен для осмысления женщинами себя и своей миссии в нашей стране.

Сегодня я перелистнула последнюю страницу "Столетника"... Хочется сказать спасибо автору за это редкое эстетическое наслаждение - читать хорошую книгу. Необычную книгу. Я никогда не читала ничего подобного, это что-то уникальное. Вспоминала Распутина и Абрамова, но у них другое...
Приятно было встречать в книге знакомых людей. Очень понравился эпизод с Геннадием Жуковым. Некоторые мои творческие друзья близко с ним общались и рассказывали мне...
Вся история оказалась очень близка. И отношения с бабушкой, и занятая мама, и мужчины, среди которых нет мужа, и пустота Москвы...
Несмотря на скромный размер, книга получилась очень глубокая. И наверняка что-то новое ещё откроется после второго и третьего прочтения.
Читала вечерами почти неделю, не хотелось торопиться, хотелось останавливаться и задумываться. А некоторые абзацы хотелось прочесть по два-три раза. Это ювелирная работа - так подобрать слова, чтобы было лаконично, глубоко и образно. Наверно, это и есть тот феномен, который называется "проза поэта".
Спасибо, что подарили мне чудо!

Это книга – о встречах. С книгой Марины Олеговны я встретилась в пе-реходный/ переломный период жизни, когда рассматриваешь прошлое и, что еще радует, размышляешь о будущем. И переломы эти пролегали черед Ниж-ний Новгород, трудный и за тридцать лет жизни «рядом» еще непонятый город.
А причем здесь пространство и время? Столетник? Столетник – домаш-нее по ощущениям растение, его сок и листочки с медом давались как лекарст-во, мамой давались; его верхняя розетка листьев – сочно-зеленая, мягкая, а зре-лые, лекарственные листья – в серебристом налете, с жесткими колючками по краям, его ствол изгибается, деревенеет со временем. Столетник живет и рас-тет, разворачивается в пространстве-времени.
Книга эта – история личностей, женских судеб, женщин, каждая из кото-рых входила в Город, как в эпоху. Из деревни – в провинциальное Канавино (это начало книжной истории «Анны, которая жила с Богом»). Из домашнего уюта – на простор городской культуры и в машинный мир Автозавода и мир литературы, школы, работы (это открывает город Мария, Мария Васильевна. Из-под материнского надзора – на простор взрослой жизни (куда так стремить-ся Марьяна, преодолевая и детскую телесную скованность, и дочернюю повин-ность, а затем осознавая вину и утрату). А в конце книги уже потом новые ге-рои выходят на Светлояр. История трех женщин – одна история, очень индиви-дуальная, но такая «наша». Наша история, единство которой сквозь все про-странства и времена мы никак не осознаем, не признаем, не освоим.
Листаю страницы книги, вглядываюсь и узнаю пространства, которые от-крывает и соединяет книга. У этих пространств – свои запахи, звуки, ритмы, их узнаешь и находишь с памяти. Пространство природы, вкус меда, молока и те-плых ягод – и пространство культуры, восторг школы, театра, литературы. Про-странство патриархальности, дом и стол с тарелкой теплых пирожков – и про-странство Автозавода, мир машин и мир Социалистического города, его людей, своими судьбами соединяющих эти миры. Противоречивые пространства тела и духа, с их мучительным несовпадением и болью, плен и свобода – ощущения которой дает и бег коня, и движение мотоцикла…
Пространство-время в книге разворачивается от студенческих комнат до Сибири, куда с агитбригадой отправляется Марьяна. И это тоже движение в пространстве, от недоверия – к доверию, к настоящим людям. И в судьбе ге-роине соединяют «тайный Нижний», «закрытый Горький» и открытая Сибирь.
Героини книги всегда оказываются на перекрестках, перепутьях про-странства-времени. И если Марьяна приезжает в Ростов-на-Дону, вскоре оказы-вается не только в мире поэзии, но и в мире древнего Танаиса.
А пространства мира людей? Вот Мария, Мария Васильевна, увлеченная и учительница литературы, и среди детей, и в опустевшей вечером школе: портреты вождя в пустом зале кажутся меньше – чем не пространственный об-раз власти, которую создают люди, люди-массы?
Квартиры, дома, улицы, город – внешний, вещный мир предстает то рас-крывающейся перед девочкой Машей панорамой высокого берега Оки, то про-странством ее взрослого рабочего стола «Надо Проверять Тетради», как обры-вом отдаляющего мать от дочери …
А дух и тело, а человек и машина, а поколения? Все – в разрыве и единст-ве, отдаляясь и сходясь.
Пространство не только расширяется, он сжимается в душевном страда-нии и телесной боли, в болезненном ощущении между «воем» и «хором». Сколько раз наша история сжималась в бреду воя, чтобы потом очнуться, осоз-нать себя, найти себя – в «действующем храме».
И когда на простор реки, истории культуры выходят новые герои, моло-дые воспитанники Марьяны, то вопрос им задает само пространство: видишь? Чувствуешь? Да, видят и чувствуют, а потому, вместе с героинями книги, могут сказать: «Идем по-своему. Стоим на своем».
Встретила книгу, а чуть позже приехала подруга, и мы бродили по Ниж-нему Новгороду, жадно открывая – для нее и для меня – противоречивую и трудную его историю. А в своем архиве я найду черно-белые открытки Крем-левских башен, мамины еще открытки. Я же встретилась с Нижним Новгоро-дом, у меня тут своя история.

"Спасибо за Книгу.

Она подтвердила мне, как убого логическое мышление, которому я всегда следовала, как некому божеству.
Хочется раскрыть глаза и видеть не события биографии, а фон, мелочи, слои, которые сплетаются, переплетаются, содержат противоречия и гармонию. Вот именно гармонию разных звуков.
Как пространство между звездами, которое всю жизнь изучал мой отец. Звезды притягивают внимание, но пустота между ними важнее, она несущая конструкция.

И хочется писать, чтобы вывести все это на свет из полуощущений, не для других.

Ведь жизнь как старинный витиеватый ключ, который отпечатывается на каждом из нас. Но песок не удержит форму, только очень мягкая глина воспримет все очертания." -

Анна Пасека, программист, - о "Столетнике..."