Столетник Марии и Анны

Но в мегаполисах материнские инстинкты всё слабее... "Как нам жить?" - спрашивают вечные девочки... Умные девочки . Что есть карьера? Миллионы журналов призывают их строить карьеру и быть "успешными". Преуспевать. Успевать - за деньгами и блеском. "Как нам жить в этом мире, в этом страшном, опасном мире? Как быть успешными?" Они хотят умных ответов.
Ответ - не в русле менеджмента. Полагаю - любить. И петь, и слушать песни. Искать себе друзей - по голосу, по песням, по сердцу. Не имей сто рублей, не имей. Не гонись за ними. Ищи друзей. Не френдов, а друзей. Интуитивно понимай: в русской системе ценностей денежных эквивалентов исчезающе мало, но зато других - полно. Если ты русский - ты сказочно богат, но можешь растерять всё, даже не вступив во владения, - не овладев русским языком. Овладей русским языком.

Она встала, сцепила руки, сжала, взяла и потянула на себя… невидимый колокол моления, мольбы, - нить, бечеву, верёвку жесткую, витую, замершую, натянутую, - качнула, прижала к своей груди, к своему животу. Вздохнула. Ещё одно усилие, чтобы качнуть недвижный чёрный свод, чтобы другим концом невидимой нити шевельнуть толкнуть, отворить источник нового вздоха. Она силилась вздохнуть, набрать воздуха - не за себя одну, поэтому – побольше. Напряжение – до звона в ушах, до подводных колоколов в немыслимой дали. Сознание стало мутиться и плыть, раскручиваясь гигантской воронкой… боли не было, - просто очень, очень тяжело. Не больно, а тяжело. И тяжесть, тягость, тягота накатывала огромными волнами. Какое там кричать… как можно тратить силы на крик? – силы уходят внутрь – вне твоей воли, - какая там твоя воля – смешно! – попасть в такую гигантскую воронку! Тут, рядом, в тебе самой - предел всего, пропасть, рядом – небытие. Ох! Но! - океан дышит, вздымаясь, поднимаясь в тебе. … и ты песчинка. и будь послушной. Дыши. Не вой, не стони, не скрежещи, - дыши. Не задохнись! Не разорвись, останься. Сожмись. и распрямись. И вся сила ночного океана поднимет тебя. И отпустит. Может быть. Позвонки звенят. Все. Жилы натянуты. Все. Такая немыслимая, нечеловеческая сила… что раздвигает кости… что разрывает жизнь или разрешает её… может выбросить за пределы!… и ты – в нечеловеческом размахе – только-толика, только-малая, этой силы. Посреди океана - долькой, каплей, сгусточком… – в этот час нет человеческих чувств…

– в сознанье ворвался звук… за ширмой - не закричал, не заплакал – захрипел, издал слабый хрип маленький, младенчик - ожил! – задышал! …

До семи месяцев она ходила так, что никто не догадывался о её беременности. Закутанная в широкие хламиды и туники, лёгкая на подъём, - непрерывно уезжая на фестивали и концерты, запрыгивая на верхние полки поездов – на вторые, на третьи полки в общих вагонах, ни на что не жалуясь никогда, не привлекая внимания к своей отяжелевшей и всё же толкающей её вперёд, в будущее, телесности, чувствуя только одно – дикую скрытую радость и безмятежность. Да, безмятежность! – словно у неё внутри был противовес любому шатанию и противоядие против любого страха.

… женщина должна и может призвать внутрь себя силу, ощутить в себе точку опоры – может! Ей это дано. Взамен того, что не дано. Каждой женщине что-то не дано взамен этой силы. Вот ей, например, не дано быть женой и хозяйкой. В привычном смысле.

Мужчин и поклонников вокруг было достаточно. Мужа не было. Её мужа среди них не было.

Кого она искала? – почему не принимала ухаживаний хороших мальчиков из приличных
семей? Мир уютного детства без отца, умение женщин в семье обходиться без мужчины сыграли с ней злую шутку. Она категорически, на дух не переносила мужчин-«охотников»,
добытчиков и обжор, всерьёз требующих, чтобы женщина занималась «домом», то есть кухней: непрерывно и весело готовила бы огромное количество жрачки. Ей это было дико. Исключено.
Тихие мальчики, читающие много книг, тоже не впечатляли.
В мужчинах, которые возникали рядом – в университете, в редакциях, в кабинетах начальников – ей не хватало, как ни странно, - земли, умения ходить по земле, огненной тяги, некнижной природы. Негрубой, но властной верховной силы, верховенства.

В мужчинах, играющих и поющих на сценах, тяготил именно избыток игры, - она чувствовала, что создание коллективных миражей – концертов, спектаклей – не сила, а подмена чего-то другого, настоящего. Не весь мир – она твёрдо знала - театр. Не вся жизнь игра. Нет. Хотя сильные голоса заставляли прислушиваться к тому, что происходит на сценах.
Закулисье изумляло разными формами приукрашенного ужаса, загримированными патологиями, - было удивительно, как много молодых, и не очень молодых людей никогда не слышали, и уж тем более не говорили себе слова «нельзя».