... вся их жизнь зависела от земли.

Только люди праздные нуждаются в красивых женщинах, чтобы они развлекали их.

"Земля лежала рыхлая темная, легко распадалась под ударами их мотыг. Иногда им попадался обломок кирпича или щепка. Это было неважно. Когда-то много лет назад,здесь были похоронены люди, стояли дома, потом он рухнули и возвратились в землю. Так и их дома возвратятся когда-нибудь в землю, в землю же лягут и они сами. Всему свой черед. Они продолжали работать, двигаясь вместе, вместе возделывая землю"безмолвные в этом совместном движении..."

"Ван-Лун сидел на том же месте у стены, где сиживал его отец. Но он не думал о том, какой урожай принесет его земля, и не о том,какие нужно сеять семена,- он не думал ни о чем, кроме самой земли. И иногда нагибался и брал землю в горсть и сидел, держа ее в руке она казалась полной жизни в его пальцах. Он был доволен, держа ее в руках, и думал в полудремоте о ней и о своем гробе, который стоял в комнате, а добрая земля неторопливо ждала, пока он в нее вернется..."

. В конце концов за последние месяцы ему приходилось носить только собственное тело. Какие же муки голода должна была претерпеть эта женщина, которую изнутри глодало заморенное голодом существо, отчаянно стремившееся к жизни!

Я старше тебя, и у меня нет сына, и не все ли равно: останусь я в живых или умру.

Старик должен есть, хотя бы для этого Ван-Луну пришлось пожертвовать собственным телом.

— Что же, кому-нибудь придется умереть: быку или тебе и твоим детям. А купить нового быка легче, чем собственную жизнь.

старый господин взял себе еще наложницу-рабыню и дочь рабыни, соблазненной им еще в молодости, но потом выданной замуж за одного из слуг. И теперь с новым вожделением он взирал на дочь рабыни — почти дитя по возрасту, потому что, становясь дряхлым и тяжелея плотью, он все сильнее и сильнее желал женщин юных и гибких, едва вышедших из детства, и похоть его не ослабевала.

Голос жены ответил ему с постели, и он никогда еще не слышал, чтобы она говорила так тихо.
— Все кончилось. На этот раз это только рабыня. Не стоит о ней говорить.
Ван-Лун стоял неподвижно. Несчастье поразило его. Девочка! Девочка была причиной беды в доме его дяди. А теперь и в его доме родилась девочка.

Ван-Лун вышел из себя. Он бросил мотыку и вдруг закричал, сверкая глазами:
— Если у меня есть горсть серебра, так это потому, что я работаю, и жена моя работает, и мы не сидим, как некоторые, за игорным столом без дела и не сплетничаем на неметенном пороге, пока наше поле зарастает сорной травой и дети ходят полуголодные.

Ей пятнадцать лет, и вот уже три-четыре года, как она могла бы рожать.

Этот дядя был младшим братом отца Ван-Луна и имел право рассчитывать на племянника, если ему с семьей нечего будет есть.

. Еще сын. И еще, и еще — каждый год по сыну. Нельзя же каждый раз тратиться на красные яйца, довольно того, что потратились для первенца.

И когда Ван-Лун заметил, что она снова беременна, то первым его чувством было раздражение, что во время жатвы она не сможет работать.

Он был польщен, что его жена войдет как гостья в большую залу, где когда-то он стоял так робко и в такой бедности, и понесет своего сына, одетого в красное, и печенье, сделанное из лучшей муки, сахара и сала.
Все остальное на этот праздник Нового года потеряло всякое значение по сравнению с этим визитом.

Мы не так богаты, чтобы есть белый сахар и сало.

Жена Ван-Луна сама шила башмаки и мужу, и старику, и себе, и ребенку. А что бы он стал делать, если бы она захотела покупать башмаки?

Тела женщины и ребенка были темны, как земля, и они походили на вылепленные из глины фигуры.

И в родовых муках она позаботилась приготовить им пищу!