— Не бойся сделать ошибку – никто тебя не осудит. Не бойся пораниться – ты сможешь исцелиться. Ты слышала об искусстве, которое японцы называют Kintsugi?
Лиза пожимает плечами, по щекам у нее текут слезы.
— В книге о Востоке, которая была в библиотеке у моего отца, я прочитала, что в Японии, когда бьется посуда, ее, вместо того чтобы выбросить, склеивают лаком, посыпанным золотом, чтобы трещина выглядела красиво. Это называется «спайка золотом». Выходит, на посуде остается ее история. И чем больше в ней трещин, тем выше она ценится, ведь золото протекает по ней щедрой полноводной рекой.

— Я говорю о времени, которое дает право одному-единственному человеку управлять нами всеми. Понимаешь? От одного человека зависит счастье всех – это же безумие! И когда ему в голову приходит мысль о том, чтобы всех уничтожить, вместо того чтобы служить им, мир утопает в огне и крови. Я хотела бы, чтобы время диктаторов наконец закончилось, чтобы закончилось время тех, кто завладевает общественным сознанием, тех, кто развязывает войны. Что нас ждет, если мы отсюда выйдем? Мир, в котором разум покинул правителей, эпоха варваров. Париж на коленях, Рим в земле, а Берлина больше не будет. Всюду – руины.

— Возможно, нам и не удастся этого забыть, но мы обязательно излечимся от отчаяния. У тебя будут дети, и они не будут знать, что такое война. Они будут пользоваться духами, и их аромат покажется тебе прекрасным.
— Откуда ты знаешь?
Лиза задала этот вопрос изменившимся голосом: казалось, от ответа Евы зависит ее жизнь.
— Потому что есть Рим.
— Что-что?
— Потому что на свете есть город, который завоевывали все кому не лень, но так и не смогли разрушить. А знаешь почему? Потому что даже враги считали его слишком красивым. Там можно бродить по руинам и при этом видеть лишь охру домов, высоту сосен, обилие апельсиновых садов и жизнерадостность итальянцев. Как только я выберусь отсюда, я найду Луи и мы поедем в Рим. Рим вечен, понимаешь? Никакая боль, никакое царство, никакой рейх не вечны, даже если бы они просуществовали тысячу лет.

Французской униформы и кучки охранников недостаточно для того, чтобы управлять двадцатью тысячами мужчин различных национальностей. Для того чтобы превратить хлыст в скипетр, униформу – в горностаевую мантию, а грязный лагерь – в империю, нужно держаться уверенно и не оставлять поводов для сомнений. Одним словом, нужно быть кем-то вроде иллюзиониста, внушать заключенным, будто он имеет над ними неограниченную власть, тогда как на самом деле властью-то он и не обладает, а всего лишь приводит в исполнение приказы, продиктованные войной.

Придумать для тебя ноты – розовые, как рассвет, синие, как сгущающиеся сумерки, охровые, как дома в Риме, куда мы так хотели поехать. Когда мы с тобой увидимся, кто знает, может быть, Вечный город уже перестанет существовать, может быть, у меня вокруг глаз появятся морщинки от тревоги, которая не дает мне покоя. Время от времени я успокаиваю себя мыслью о том, что все подвержено переменам, все движется, как этот поезд, увозящий меня в неизвестность, все течет, бросая нас из одного состояния в другое.

На некоторых вокзалах можно услышать рассерженные голоса, стук камней, которыми забрасывают вагоны. Девушка-подросток, больная полиомиелитом, сгорбилась в углу, прижимая к себе костыли. Волосы падают ей на лицо. Какая-то кудрявая женщина смеется над ее инвалидностью, из-за которой девушка не может самостоятельно ходить в туалет. Ева, воспрянув духом после того, как съела «обезьяну», бросается к кудрявой женщине и, угрожающе размахивая кулаком у нее перед носом, кричит о том, что не потерпит такого. Ее голос заглушает свист локомотива. Одна из пассажирок снимает с себя пальто и укрывает им маленькую хромоножку.