The Snow Queen

... невыкрикнутый крик, навеки застрявший в Тайлера (или вообще у всех?) в горле, скорбный вопль, не означающий ничего, кроме жажды большего, жажды меньшего, невозможной чуждости всего на свете.

любовь и кров - самые простые и важные вещи на свете

Баррету тревожно за Фостера: ему тридцать семь, им не владеет всепоглощающая страсть, им не руководит непререкаемый принцип, и поэтому он мечется, хватается то за одно, то за другое. Фостер хочет устроить себе новое будущее, но устраивает его настолько бессмысленно и бессистемно, что как бы ему не продолжить это занятие и в пятьдесят лет, к тому времени по-прежнему работая официантом или выискивая в интернете клиентов среди любителей зрелых партнеров.

Баррет предлагает ей руку, в одно и то же время пародируя этикет и соблюдая его.

для него немыслимо обратиться в клинику, где какой-то незнакомец начнет его расспрашивать о психическом здоровье. Если он и способен кому-то рассказать о небесном свете, то только тому, кто уже знает его как человека в целом вменяемого.
И что, он лучше будет рисковать жизнью, чем поставит себя в дурацкое положение? Похоже, что да.

Как Дилан, отбросить всякую сентиментальность, как Лу Рид, совместить страсть с иронией.

Продолжит бегать и сидеть на низкоуглеводной диете - пути к сердцу Эндрю спорт и диета ему не проложат, зато, есть шанс, помогут почувствовать себя более собранным и трагичным, не совсем уж похожим на барсука, одурело влюбленного в юного красавца-льва.

Он уверен, что все без исключения художники не в своём уме или на худой конец большие оригиналы. Интересно, думает Баррет, связано ли это убеждение с тем, что по выходным Пинг рисует сентиментальные пейзажики и натюрморты? Объясняет ли оно его шляпы, его идею коллекционировать викторианские рисунки с птицами, арабские светильники и книжные первоиздания?

Он талантлив. На гениальность не претендует (ну только разве, может быть, слегка - и то в редкие моменты слабости). Ему не надо корчить из себя Моцарта или Джими Хендрикса. Он не проектирует арочный контрфорс и не пытается порвать пространственно-временной континуум.

На несколько мгновений устанавливается тишина, которой столько же лет, сколько они помнят друг друга, тишина их взросления вдвоём, дней и ночей, прожитых в одной комнате; их общая тишина, которая была их родной стихией, хотя нарушалась то и дело болтовнёй, драками пердежом и смехом над пёрнувшим, стихией, в которую они неизменно возвращались, областью беззвучного кислорода, образовавшегося из смеси атомов их двух "я".

Узы плоти снова берут свое. Возвращаются сомнения и мелкие поводы для самоистязания, осточертешие, но настолько привычные, что с ними как-то даже спокойнее.

Брат понимает мотивы брата, даже когда они озадачивают посторонних.

Вроде бы у японцев есть для этого специальное слово - "ма". Оно означает то, чего не увидишь с одной точки. То, что меняется по мере движения наблюдателя. "Ма" есть у зданий. У садов. И у Сэма.