Анаконда

Сейчас многое говорят об условной отмене русской литературы, особенно в постсоветских странах, где чтение этой самой литературы (наполненной «имперскими» буквами и взглядами) приравнивается к ущербу собственной культуре/стране/народу. Вроде всё понятно, но есть одно «но». Литературу можно читать, изучать, любить за качество этой литературы, за близкие взгляды и ценности, ярких персонажей и сумасводящие стили, голос, молчание. Редкие люди (чаще помешанные националисты или студенты) читают книгу только потому, что её автор англичанин, турок, японец, бразилец, русский. Иногда действительно манит чужая или близкая культура или ты просто бросаешь себе вызов и отправляешься в путешествие, выискивая среди бумажных джунглей своё, но всё равно выискивая. Бывают случаи наоборот, когда чувствуешь стереотипное отвращение, или страх рождённый опытом. Не имея никаких аргументов, говоришь: ну, не моё это, не понимаю. Либо имеешь аргументы и говоришь: то, что это издавали при такой идеологии и цензуре, не оставляет никаких хороших ожиданий.
Такое маленькое отступление-вступление, чтобы рассказать о книге Орасио Кирога «Анаконда», которая вышла в свет в далёком 1960 году в «далёком» СССР. Это не совсем сборник, скорее компиляция, т.е. избранное переводчиком либо издательством без общей темы и цели, что делает отзыв сложнее и чтение более сумбурным. Зато в неком смысле автор получается более объёмным, т.е. получился бы, но уже во вступлении нам сообщают, что его литература не больно то и советская, депрессивная, мрачная, но вот всё равно переводят. Сам собой напрашивается вариант, где переводили и издавали литературу Аргентины, вот человек и попался, тем более ещё в 1937 умер (год выбрал неудачный), а то, что мрак и тлен местами, так эти места можно не трогать, лучше сказок побольше да ироничных любовных штучек пару. Так что после прочтения «Анаконды» о творчестве Кирога можно сделать определённые выводы, а потом узнать, как он повлиял на Кортасара и, местами, считается родоначальником латинского магического реализма, и выводы станут твёрже и печальнее. Никакого магического реализма в книге нет. Есть мираж, потенциал, который не может развернуться на полную поставленный в странные рамки, странный порядок, странную форму. Есть обрывки автора. Есть лоскуты ткани, которые не дают понять, что же за нарядом они были раньше. Только тени. Вздохи без выдохов.
В основном собранные рассказы раскрывают сквозь себя смерть как рутину. Смерть не говорит о высоких целях, не приводит к великим выводам. Смерть иногда случается, а иногда нет. Вот и всё.
Такая смерть уничтожает подвиг, уничтожает героизм. Герои также по случайности. Без идеалов. Просто так случилось, и они сделали, они совершили, но это не изменило ничего, всё осталось прежним, просто одно случайное препятствие пройдено. То есть автор нагло тычет в нас смертностью человека и подвигом, как частью этой смертности и одновременно глупой попыткой ей противостоять. Потому что смерть – натуральная часть мира, и как бы временами не казалось человеку, что он побеждает природу, стихию, но части не удастся победить целое, только уничтожив себя.
Эту сквозную, глубокую и объёмную мелодию составитель компиляции калечит как может: суёт в средину, разрывая поток, сказки. Сказки также довольно специфичные, но слишком разные. Кроме того в сказках появляется дидактика, временами просто убогая (но, думаю, именно в этом произведении советские издатели не сомневались). Ну и упоминаемые любовные истории. Тоже разные. Есть то, что попадает в условно общий ритм, есть милая ирония, а есть то, что выглядит на общем фоне клочками.
К сожалению, поздние произведения автора на знакомые мне языки не переводили, но даже в таком антиэстетическом формате он не может не заинтересовать и оставить в сожалении и размышлении о случайности смерти, о нелепости подвига, о мерзости цензуры и насилующих идеалогий.