Цитаты из книги Селфи

Казалось, люди, из которых состояла моя лента, жили исключительно тем, чтобы быстрее других поставить "лайк", "расшерить", высказать свое мнение о прочитанном? "Кто же эти фантастические особи, - думал я, - каким ресурсом времени они обладают и чем занимаются в обычной жизни, если могут себе позволить сутками жить в мутном болоте чужого потока сознания?"

Что я могу сказать о длинных монологах людям, большинство которых даже сто строк знаков в твиттере считают за "многа букоф"?

Но запах — это штрих-код плоти. То, что никогда не перепутать. С помощью обоняния женщина всегда безошибочно определит двоих — своего ребёнка и своего мужчину.

Самая увлекательная часть литературного спора - конечно... торговля. Да-да, довольно глупо жить в двадцать первом веке и делать вид, что настоящие писатели питаются нектаром и пишут чаще всего в стол. В стол кладут деньги.

– На таких, как ты, злиться невозможно. Вы же отдельная категория. Вечные дети, которые боятся взрослеть.

– А я вас знаю. Я вашу книгу читала. – Спасибо, – говорю без должного энтузиазма. – Вы даже не хотите узнать, какую? – прищуривается она. – Самую первую. Она во всех туалетах России лежала. Знаете, приличные книги в каждой библиотеке, а мои – в каждом туалете.

То есть уже жопа. Ты это знаешь, и все это знают. Тут бы признать и согласиться. Но ты этим своим лицемерным «есть немного» ищешь компромисс с самим собой, признавая наличие проблемы и одновременно понижая ее уровень. Меня с детства учили, что компромиссы для лузеров. Даже если лузеры уезжают на «Бентли».

Тот, кто сказал, что «месть – блюдо, которое подают холодным», видимо, страдал гастритом. Основное блюдо не бывает холодным. Спросите об этом любого повара.

– Мерсо – это тот, кто не врет и не лицемерит. Тот, кто умер за правду, Вова. За «единственного Христа, которого мы заслуживаем».

«Он никого не любит. Он никого никогда не любил. Это сложно сыграть нормальному человеку. Все остальное в нем просто».

Мы очень любили этот район. Теперь придется научиться полюбить другие места и другие виды из окна. Теперь многому придется учиться заново.

Но никаких нас больше нет. Ты не знаешь, какой теперь день и чем все закончилось, а я не знаю, на каком кладбище тебя похоронили.

Мне обещали, что главными героями будут шампанское, беспричинная радость и океанские горизонты, а оказалось, что их зовут виски, подслеповатые московские рассветы и депрессия.

Я хочу тебя раздеть через восемнадцать минут, а вместо этого должен придумывать многозначительные речевые обороты, чтобы соблюсти неписаные формальности. Ну что ты как маленькая-то? Тебя никогда не клеили, что ли?

Меня окружают дебилы, которым самим впору покупать полисы, страхующие недееспособность.

При этом каждый из нас на вопрос: «Хотите ли вы остаться в истории?» – улыбнется, потому что твердо знает, что на самом деле хочет на майские свалить на море.

«Чего ты хочешь? Домика на море или истории?» Для одного я еще не в том возрасте, для другого уже не в том. Наверное, надо было после первой книги, как Кобейн, уходить. А это как-то стремно.

Перед тем как начать беседу "электрические" непременно фотографировали: еду, друг друга и друг друга на фоне еды.

И каждый новый "лайк" для тебя - не доказательство солидарности читателей с твоей позицией, а барометр интереса.

– Коль, ты как Украина. – В смысле? – За газ кого угодно продашь.