A Fine Balance

Ишвар и Ом обрядили ее в платье доброты и великодушия, хотя ей больше подошли бы одежды обмана, лицемерия и хитрости.

Скоро вечерняя тьма начнет сгущаться, наполнит насыщенный пылью воздух, застелет покрывалом кровать и погрузит ее в депрессию до самого утра.

Но мечтать можно только в детстве — прошлое никогда не вернется.

Физическая чистота предшествует чистоте ума, а чистота ума предшествует чистоте духа.

Я думаю, наше зрение, обоняние, вкус, осязание, слух — все они созданы для наслаждения идеальным миром. Но так как мир далек от совершенства, нам следует зашорить наши чувства.

У вас одна проблема — слишком острое зрение и слишком тонкое обоняние.

Ему исполнилось пятнадцать лет, он верил, что бессмертен, а горы вечны.

Весь вечер они предавались воспоминаниям, смеялись над своими глупыми поступками и тем, что тогда казалось трагедией. Часто в смехе сквозила печаль — ведь в прошлом осталась их юность.

За границей боятся облысеть. Они там такие богатые, что могут себе позволить обращать внимание на такие глупости.

Неужели Всевышнего не заботит то, что у всех людей разные шансы и на свете нет понятия справедливости?

Глупые слова вылетают из твоего рта, как строчки из швейной машины. И такие же небрежные.

Дина собирала эти звуки, сортировала, возвращалась к ним снова и в конце концов создавала картину жизни чужих людей, подобно тому, как из выкроек создают одежду.

-Я ничего не смыслю в музыке. Просто люблю ее слушать.
— Думаю, это самое главное.

Некоторые вещи не изменишь, их надо просто принимать.

Какой смысл в этой жизни? Где был в это время Бог, этот глупец? Он что, не видит разницы между добром и злом? Не имеет представления о простом равновесии?

Неужели жизнь умышленно разрушает все доброе, позволяя злу отравлять все вокруг и расти, подобно плесени на не убранной в холодильник еде?

Дела обязательно пойдут хуже. Все идет к худшему. Это закон природы.

Блики лунного света позволяли разглядеть бесконечную цепь лачуг, сляпанных из разного подручного материала — грязных кусков пластика и картона, бумаги и мешковины. И это все, словно дерматологический кошмар из струпьев и волдырей, обволакивало гниющее тело большого города. Когда луна скрывалась за тучами, трущобы пропадали из вида. Но нестерпимое зловоние говорило о том, что они существуют.

Воздух был пронизан эйфорией. Студенты горячо верили, что их пример вдохновит и остальные университеты на проведение реформ. Перемены воодушевят все общество, изменят его, и оно, из пораженного коррупцией, загнивающего чудовища, превратится в здоровый, обновленный организм.

Споры пестрели словами вроде демократизации, конституции, отчуждения, дегенерации, децентрализации, коллективизации, национализма, капитализма, материализма, феодализма, империализма, коммунализма, социализма, фашизма, релятивизма, детерминизма, пролетарианизма — изм, изм, изм; слова носились вокруг, жужжа, как насекомые.