Цитаты из книги The Sun and Her Flowers

это был один из самых главных и трудных годов моей жизни. я поняла, что все вокруг временно. моменты. чувства. люди. цветы. я узнала, что любовь - это когда отдаешь все. и причиняешь боль. я узнала, что ранимость - это всегда правильный выбор, потому что легко быть холодным в мире, где очень трудно оставаться мягким. я узнала, что все имеет свою противоположность. жизнь и смерть. боль и радость. соль и сахар. я и ты. такое вот равновесие вселенной. тот год был годом сильной бои, но и славной жизни. превращения друзей в незнакомцев, а незнакомцев в друзей. узнала, что мороженое с мятой и кусочками шоколада способно почти все исправить. а от боли всегда излечивают руки мамы. мы должны научиться концентрироваться на теплой энергии. всегда. погружаясь в нее, становиться лучшими в мире возлюбленными. если мы не научимся быть добрыми друг с другом, как мы научимся быть добрыми с самыми отчаянными частями нас самих?

когда пришло время слушать, мама учила меня молчать. если ты заглушаешь их голоса своим, как ты их услышишь? - спросила мама.

когда пришло время говорить, она сказала: обязуйся быть ответственной за каждое слово, которое скажешь.

когда пришло время жить, она сказала: будь нежной и в то же время жесткой. ты должна быть ранимой, чтобы жить полной жизнью, но и достаточно грубой, чтобы выдержать реальность.

когда пришло время выбирать, она попросила меня быть благодарной за выбор, который я сделала, ведь она никогда не имела возможности его сделать.

- уроки мамы

сначала я решила справиться со своими словами ничего не могу. ничего не хочу. я недостаточно хороша. выстроила их в ряд и уничтожила. затем взялась за свои мысли, невидимые и разбросанные повсюду. времени было мало, так что я разложила их на полу одну за другой, хорошенько промыла. затем соткала ткань из своих волос, подержала ее в миске с мятной и лимонной водой, прихватила ткань ртом, так как еще нужно было закрепить косу на затылке, и, став на колени, принялась тереть мой ум, пока как следует его не вычистила. на это ушел двадцать один день. мои колени покрылись синяками, но мне было все равно. мои легкие не дышали, поэтому я, чтобы не задохнуться, до тех пор счищала с костей ненависть к себе, пока под ней не открылась любовь.

- любовь к себе

искусство роста

я ощущала себя красивой до двенадцати лет, когда мое тело стало созревать подобно фрукту, и тут мужчины стали смотреть на мои новорожденные бедра, облизываясь. мальчишки не хотели играть на переменах - они хотели потрогать новые и незнакомые части меня. части, к которым я ещё не привыкла, не знала, как их носить, и пыталась спрятать их под одеждой.

сиськи, - так они говорили, и я ненавидела это слово. ненавидела оттого, что стыдилась произнести его, оттого, что хотя оно относилось к моему телу, оно мне не принадлежало, оно принадлежало им. им нравилось его повторять, они постоянно в этом упражнялись. сиськи, - сказал он, - дай посмотреть на твои. там нет ничего, что стоит увидеть, только я чувствую себя виноватой, мне стыдно, хочется провалиться сквозь землю, но я все еще стою перед ним, пока он трогает меня своими крючковатыми пальцами. и когда он хочет полакомиться моими полумесяцами, кусаю его в предплечье и решаю, что ненавижу свое тело. видимо, я сделала что-то ужасное, вот и заслужила такое.

когда вернулась домой, то сказала маме: все мужчины вокруг голодные. она сказала мне, что я не должна больше надевать платья с открытой грудью, и добавила: мальчишки всегда чувствуют голод, когда видят фрукты. она говорит, что мои ноги должны быть закрыты, когда сижу, так полагается женщине. ведь иначе мужчины будут сердиться. а еще сказала, что я смогу избежать всех этих бед, если научусь вести себя как леди. но дело в том - и с этим фактом невозможно смириться, а иначе все это теряет смысл - что в мои обязанности входит убедить мужскую половину мира, в том, что мое тело не их постель. я занимаюсь изучением последствий женственности, когда должна быть занята науками. мне нравиться гимнастика и прыгать колесом, поэтому не могу представить, как ходить с прижатыми к друг другу бедрами, словно они скрывают какой-то секрет, словно одобрение моего тела вызовет похотливые мысли в головах. я не стану подчиняться мужской идеологии, потому что позор, испытанный шлюхой, это насилие над культурой, и восхваление девственности тоже насилие над культурой.

я хочу вернуться в то время и сидеть рядом с ней. запечатлеть ее в домашнем фильме, чтобы мои глаза могли провести с мамой остаток жизни. прежде я никогда не думала о ней, только о себе. я хочу знать, из-за чего она смеяласьс друзьями, в деревне, в доме из грязного кирпича, окруженном полями сахарного тростника и горчицы. хочу сидеть с мамой в ее юности. спрашивать о ее мечтах. заплетать ее косу. черной краской красить ее веки. аккуратно втирать пудру в подушечки ее пальцев. заглядывать в ее школьные учебники. даже стать простой нитью ее легкого хлопкового платья было бы величайшим даром.

- стать свидетелем чуда

где-то посреди пути я потеряла любовь к себе и стала своим злейшим врагом. думала, что видела дьявола в тех дядьках, которые трогали нас в детстве, из толпы тех, что сожгли наш город дотла. кто желал моей плоти так, как я сама. содрала с себя кожу, чтобы чувствовать себя пробужденной, носила ее вывернутой наизнанку, посыпала солью, чтобы наказать себя. вся эта возня расшатала мне нервы, моя кровь свернулась. я даже пыталась похоронить себя заживо, но грязь отвалилась. ты уже сгнила, - сказала она, - мне уже больше нечего делать. - ненависть к себе самой

дом

я помню лишь, что этот день был обычным четвергом. солнечный зайчик поцеловал мои веки - с добрым утром. я точно помню, что, вскочив с постели, сделала себе кофе под крики детей на улице, включила музыку, загрузила посудомоечную машину. помню, что поставила цветы в вазу на кухонном столе. и лишь когда квартира стала безупречно чистой, отправилась в ванную. там я смысла с волос вчерашний день и принялась себя украшать, как украшают картинами и фотографиями стены дома и книжные полки. я повесила на шею ожерелье, надела серьги, подкрасила губы, зачесала волосы назад - обычный для меня четверг.

мы были на вечеринке с друзьями, и по ее окончании ты спросил, можно ли подвезти меня домой.

я сказала да, ведь наши отцы работали в одной компании и ты уже много раз у меня ужинал.

тут бы мне и догадаться, когда ты начал путать приятный разговор с флиртом и попросил меня распустить волосы. вместо того, чтобы везти меня домой В современный район, где всегда светло и кипит жизнь, ты свернул влево на дорогу, которая вела в никуда. я спросила, куда мы едем, а ты спросил, не боюсь ли я. мой голос, вырвавшись сначала из горла, юркнул в живот, а потом прятался во мне долгие месяцы то здесь, то там. а ты выключил свет, опустил жалюзи, запер двери. я же пряталась в глубоком чулане моего сознания, но тут кто-то разбил окна - это был ты, и вышиб входную дверь - это был ты. и забрал все во мне, и забрал меня. это был ты.

ты во мне орудовал словно вилкой и ножом, глаза твои сверкали от голода, словно ты не ел целую неделю. во мне было сто десять фунтов свежего мяса. ты снял с меня кожу и стал орудовать во мне пальцами, подобно тому, как вычищают из дыни внутренности. а когда я стала звать маму, придавил мои запястья к земле и превратил мою грудь в сплошной синяк.

этот дом теперь пуст. ни газа, ни электричества, ни водопровода, еда протухла. я вся с головы до ног в пыли, тут и там плодовые мушки, паутина, жучки. кто-нибудь вызовите сантехника. у меня болит живот, и еще рвота. вызовите электрика, мои глаза потухли. вызовите уборщиков, пусть меня вымоют и вытрут насухо.

с той поры, как ты вломился в мой дом, я больше никогда не чувствовала себя собой. я даже не могу впустить любовника из-за болезни, я потеряла сон после первого свидания, потеряла аппетит. у меня стало больше костей и меньше кожи, я забываю дышать. каждую ночь моя спальня превращается в психушку, где мои приступы паники превращают пришедших мужчин в докторов, успокаивающих меня. каждый любовник, который прикасается ко мне, - это ты, их пальцы - это ты, их рты - это ты, и пока они не ложатся на меня - это снова ты.

и я так устала делать все по твоему, но изменить ничего не могу. я потратила годы, пытаясь выяснить, как бы могла это остановить, но солнце не может остановить бурю, а дереву не остановить топор. я не могу себя винить за то, что имею отверстие размером с твоё мужское достоинство. слишком тяжело нести твой грех - а я утверждаю, что это грех. устала украшать это место твоим позором, словно это я повела себя позорно. твой позор слишком велик, чтобы ходить вокруг да около того, что сделали твои руки. ты ведь не скажешь, что это сделали мои руки.

правда приходит ко мне неожиданно после многих лет дождя, правда приходит как солнечный свет, она вливается в мое окно. ей потребовалось немало времени, чтобы добраться сюда, но она завершила круг. требуется сломленный человек, чтобы найти смысл меж моих ног. требуется полнота, требуется из частей сложить целое и человек, способный все это пережить. необходимы также монстры, крадущие души, и бойцы, эти души возвращающие. этот дом - в нем я появилась на свет - был моим первым домом и будет последним домом. ты не можешь отнять его у меня. в нем нет места для тебя, нет в нем ковра, нет и роскошных спален. я открываю все окна, чтобы проветрить дом, ставлю цветы в вазу на кухонном столе, зажигаю свечу, стираю в посудомоечной машине все свои мысли, пока они не избавляются от пятен, протираю столы. а затем отправляюсь в ванную, смываю с волос вчерашний день, украшаю тело золотыми безделушками, включаю музыку, сажусь, вытягиваю ноги и радуюсь этому обычному четвергу.