Братья Волф

У парикмахеров есть все ответы, как управлять страной, так же как у таксистов и кошмарных радиожурналистов.

...уронили взгляды в кофейные омуты и оставили голоса в немоте и беззвучности.

В волнах шныряли тени облаков, как лазы, позабытые солнцем. Девушка рядом со мной все смотрела на ракушку, а пульс у меня, казалось, карабкался по ребрам вверх. Даже замедлившись, он оставался тугим. Мне это нравилось.

В конце концов только голос Октавии затоптал пылающее молчание ночи.

Она повесила трубку – зверски. Я слушал изо всех сил, и звук этот рвал мне голову. Медленно, очень медленно я отпустил трубку и вышел, бросил ее висеть, полумертвую.
Схваченную.
Допытанную.
Повешенную.

Вот забавно, — думал я, шагая вдоль веревки, ограждающей поле. — Были лучшие друзья, а теперь в принципе не о чем говорить.

И правильно, что начинённый толпой мир идёт туда, куда идёт, – он заставляет меня искать собственную дорожку сквозь него, пусть даже иногда её приходится пробивать. И вот, проталкиваясь, я чувствую, как меня пронизывает точтонадость. Забавно: «точтонадость» ведь не настоящее слово. Нет такого в словаре. Зато есть во мне.

Мне кажется, если человек рассказывает тебе то, что ото всех прячет, ты чувствуешь себя особенным – не потому, что знаешь такое, чего не знают другие, а потому, что тебя выбрали. Ты понимаешь, что этот человек хочет, чтобы ваши жизни как-то пересеклись. Вот это и есть, я думаю, самое приятное.

Этот мост – как высказанные слова. И хочешь, и боишься. Боже, я невозможно хочу перейти на ту сторону – так же, как я хочу слов. Я хочу, чтобы из моих слов строились прочные мосты, по которым можно спокойно идти. Я хочу, чтобы они поднялись над миром, и я мог бы встать на них и перейти на другую сторону. Иногда, чтобы построить мост, приходится пригибаться к земле.

Мысли пригвоздили меня, прибили к месту, чтобы подумал. В конце концов я попробовал убедить себя, что всё само как-то образуется. Но само по себе ведь ничего не образовывается.

Никакого давления. Никаких неудобств. В самом деле, легче представлять, как всё должно произойти, чем столкнуться с этим в жизни. <...> Можно совершить любые подвиги, пока это не на самом деле. А вот когда на деле, твоего падения ничто не смягчит.

Мимо пролетел поезд, и мелькнуло ощущение, будто в нём я могу расслышать весь город. Это чувство налетело на меня и тут же ускользнуло. Видно, всё ускользает. Приходит к тебе, побудет мгновение и вновь убегает. Тот поезд мне показался как будто бы другом, и когда он скрылся, во мне словно что-то перевернулось. Я был один на улице, и, хотя тревожиться по-прежнему было не о чем, минута безмятежности прошла, грусть вскрывала меня медленно и сосредоточенно.

- Но вот какое дело, - продолжил я, - Я всего лишь человек. Но я постараюсь изо всех сил, слышишь?

Дело в том, что, по-моему, мы все - извращенцы. Все мужчины. И все женщины. И все страдальцы-малолетки вроде меня.

Временами мне кажется, что мне не помешало бы побольше дворняжки в крови.

- А чем ты займешься, когда закончишь с боксом?

• Погонюсь за своей жизнью и поймаю её.

Забавно, правда, как время столько всего делает? Летит, показывает, но хуже всего — истекает.

Минута зазияла, рассеченная. Кусками развалилась вокруг меня, и я совершенно не представлял, что будет дальше – и от кого будет: от меня или от Октавии. Мне хотелось склониться к земле и подобрать каждый осколочек этой минуты, и рассовать по карманам.