У подножия вулкана

Назад лет несколько пустился он бежать,
… с тех пор… себя не в силах удержать,
Хотя гонители не чают уж дождаться,
Что будет он (плясать) в петле и извиваться.

Иными словами, логическая ошибка, когда мы игнорируем то, что следует доказать или опровергнуть, и доказываем или опровергаем совсем не то, что следует. Скажем, все эти войны. По-моему, сейчас в мире едва ли найдется место, где людям еще есть всерьез о чем-либо спорить по существу. Эх вы, умники с вашими идеями!

Согласно Толстому, мы, прежде чем осудить вора — если это вор, — должны бы себя спросить: какова его взаимосвязь с прочими ворами, каковы его семейные обстоятельства, его отношение ко времени и, более того, его отношение к внешнему миру, а также к причинам, произведшим поступок… -(Консул).

— Поступок человека сумасшедшего, пьяного, или сильно возбужденного представляется менее свободным и более необходимым тому, кто знает душевное состояние того, кто совершил поступок, и более свободным и менее необходимым тому, кто этого не знает. -(Консул).

- Поймите же, под лежачий камень вода не течет. -(Консул).

Разве есть в человеке что-нибудь, кроме ничтожной души, которая поддерживает жизнь в трупе? Душа! Ах, можно ли сомневаться в том, что и ей не чужды свои воинственные, коварные тласкальцы, свой Кортес, свои noches tristes (печальные ночи) и где-то в недоступной глубине свой печальный Монтесума в цепях, пьющий шоколад?

Выпить или не выпить?.. Но без мескаля, как представлялось ему, он забыл о вечности, забыл о том, что мир этот плывет по воле волн, что земля подобна кораблю, который застигнут штормом у мыса Горн и никогда уже не доберется до желанного берега.

А в небе действительно сверкала радуга. Правда, и без нее мескаль (Ивонна, разумеется, не могла об этом знать) расцветил бы все вокруг волшебными красками.

Запачканные руки конкистадора, прежде сжимавшие дынную корку, сжимали теперь окровавленные монеты, жалкую горсть сентаво и серебряных песо.

Pelado украл деньги умирающего индейца.

Такой оборот казался Хью при всех обстоятельствах лишенным всякого смысла, и, если бы вот сейчас, думал он, явился Иисус Навин и остановил солнце, даже тогда смещение времени едва ли могло бы стать ощутимей.

Но нет, время не остановилось. Скорее похоже было, что нарушилась его длительность и возникло странное несоответствие, агония индейца как бы длилась сама по себе, и отдельно, сами по себе, все окружающие искали выхода и не могли ни на что решиться.

Но тут ему вспомнились рассказы, будто волки вообще никогда не охотятся стаей. Поистине, сколь многое в нашей жизни основано на подобных недоразумениях, сколько мнимых волков будто бы преследует нас по пятам, в то время как подлинные хищники таятся в овечьей шкуре?

— Я борюсь против смерти. Борюсь за сохранение человеческой совести. -(Консул).

— Толпа откликается, но лишь на призывы пушек, которые сеют смерть, — сказал он.

Проклятие, о путеводный огонь, сияющий над миром, как это сделать, где взять ту слепую веру, которая нужна, чтобы возвратиться назад, пробиться назад сквозь сонм чудовищных кошмаров, от которых он пробуждался пять тысяч раз, и одно пробуждение было ужасней другого, теперь, отсюда, куда бессильна проникнуть даже любовь, где мужество можно обрести, лишь сжигая себя в пламени?

Но все же, казалось, судьба заранее отмерила ему возраст в туманном прошлом, когда непоколебимая и самостоятельная его сущность, должно быть, потеряла терпение, неодобрительно взирая, как он скатывается все ниже, и покинула его навсегда, как иной корабль тайно покидает гавань.

Эйнштейн (...), великий человек, перевернувший все человеческие представления о времени и пространстве, вознесенный на недосягаемую высоту, склонился со своего ложа, простертого меж созвездий Овна и Рыбы, чтобы спросить у меня, оборванного студента-первокурсника, робко кутавшегося в свой балахон, едва забрезжит вечерняя звезда, который час. А когда я указал ему на часы, не замеченные сначала нами обоими, он улыбнулся снова… -(Хью).

И уж во всяком случае, думал Хью, с гитарой в его судьбе связано меньше всего фальши. А фальшь сплошь и рядом руководила важными решениями, определившими его жизнь.

Ведь гитара сделала его журналистом, гитара побудила сочинять песни, и гитара в немалой степени способствовала даже тому, что он отправился в первое свое плавание.

Шумная реклама! Вот оно, верное средство, действенное всегда и везде, нужна сенсация, таков уж дух времени.

Но пускай Хью не умел играть, как Джэнго Рейнхарт или Эдди Лэнг, а уж тем более, как Фрэнк Крумит, бог с ним в конце-то концов, но все-таки он не мог забыть, что когда-то имел успех и публика восхищалась блеском его таланта.