Цитаты из книги Dandelion Wine

"Кто скажет, где кончается город и начинается лесная глушь? Кто скажет, город врастает в нее или она переходит в город? Издавна и навеки существует некая неуловимая грань, где борются две силы..."

В войне вообще не выигрывают. Все только и делают, что проигрывают, и кто проигрывает последним, просит мира.

- Для начала: что вы думаете о нашем подлунном мире? - Я ничего о нем не знаю. - Говорят с этого начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему 27 и он по-прежнему знает все - значит, ему все еще семнадцать.

Может быть, старики никогда не были детьми, хоть миссис Бентли и спорит; но маленькие они были или большие, а кто-нибудь из них наверняка стоял у Аппоматокса верстой 1865 года.

Старые билеты - обман. Беречь всякое старье - только пытаться обмануть себя.

Будь тем, что ты есть, поставьте крест на том, чем ты была.

Первое, что ты узнаешь в жизни, - это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, - это что ты все тот же дурак.

Куст сирени лучше орхидей. И одуванчики тоже, и чертополох. А почему? Да потому, что они хоть ненадолго отвлекают человека, уводят его от людей и города, заставляют попотеть и возвращают с небес на землю. И уж когда ты весь тут и никто тебе не мешает, хоть ненадолго остаешься наедине с самим собой и начинаешь думать - один, без посторонней помощи.

The shocks of life, he thought, biking along, what were they? Getting born, growing up, growing old, dying. Not much to do about the first. But - the other three?

Здесь, в мире людей, моно отдать время, деньги, молитву - и ничего не получить взамен.

Мне нравится плакать. Как поплачешь хорошенько, сразу кается, будто опять утро и начинается новый день.

Только мне вовсе не хочется, чтобы было по-другому. Ведь будь оно по-другому, нам с тобой и говорить бы не о чем. И потом, мне нравится плакать. Как поплачешь хорошенько, сразу кается, будто опять утро и начинается новый день.

- Дальние путешествия? Ты это сам придумал? - Моет, да, а может, и нет. - Дальние путешествия. - прошептал Том. - Одно я точно знаю, - сказал Дуглас, закрывая глаза. - От этого почему-то тоска берет, как-то одиноко становится.

Когда живешь все время рядом с людьми, они не меняются ни на йоту. Вы изумляетесь происшедшими в них переменам, только если расстались надолго, на годы.

Дуглас шел сквозь этот день и думал, что так будет вечно. Все вокруг такое отчетливое и законченное.

...он затем и ходит по земле, чтобы видеть и ощущать мир...

Как по-твоему, все люди знают, что они живы?

Никто никогда не выигрывает. В войне вообще не выигрывают, Чарли. Все только и делают, что проигрывают, и кто проигрывает последним, просит мира.

За все эти годы ни одно кушанье никогда не походило на другое. Откуда взялось, например, вот это блюдо? Не из зеленых ли морских глубин? А это, быть может, пуля достала в синеве летнего неба? Плавало оно или летало по воздуху, текла в его жилах кровь или хлорофилл, бродило оно по земле или тянулось к солнцу, не сходя с места? Никто этого не знал. Никто и не спрашивал. Никого это не интересовало.

Он закрыл глаза, чтобы ничто не отвлекало, и глубоко втянул носом воздух. Его обдавало то жаром адского пламени, то внезапной метелью сахарной пудры; в этом удивительном климате царила бабушка, и взгляд ее глаз был загадочен, словно все сокровища Индии, а в корсаже прятались две крепкие, теплые курицы. Тысячерукая, точно индийская богиня, она что-то встряхивала, взбивала, смешивала, поливала жиром, разбивала, крошила, нарезала, чистила, завертывала, солила и помешивала.