Долгое молчание

Иногда воспоминания — устало заговорила Лида, — или, как Виктор, мой муж, их называет — "твои мысли", врываются в самое неподходящее время. В гостях, когда всем весело, вдруг вспоминаю лагерь. Или когда вижу, как выбрасывают хлеб… А особенно на юге. Там, в теплом море, вспоминаю ту студеную купель. И не объяснишь никому, почему не люблю купаться… В приемной снова стало очень тихо. — А на днях… Везу роженицу. Воды еще дома отошли, схватки каждые четыре-пять минут, волнуюсь, только бы довезти, и вижу — идет по улице одноногий старик. И сквозь все волнения, сквозь вскрики роженицы полезло в голову: потому сейчас ребенок может появиться на свет, что они, кого сегодня называем ветеранами, отстояли ее — и теперешнюю, и будущую жизнь…

"Одного только, наверно, никогда не пойму: что же такое звериное может быть в человеке? Ведь все они — эти эсэсовцы, конвоиры, надзирательницы и, наверно, даже те, которые открывают кран с газом, — на вид тоже вроде люди. Сними с них эсэсовскую форму — и не отличишь от других людей. Как же они могли поддаться внушению, что одни люди хуже других? А как упиваются возможностью издеваться, убивать. Что это: доведенное фашизмом до патологии самоутверждение — только властвовать, верховодить? Или порожденное тем же фашизмом: сам не будешь убивать — тебя убьют"?

Неужели это всего мгновение — между тем, когда человек есть, и тем, когда он перестает быть? — Унесите, — тихо сказала Вера Степановна. Женя тоже вышла. Во дворе, как и раньше, сидели солдаты. Тот, которого сейчас унесли, понимал, что умирает? Очень ему было страшно? А этим, сидящим, — когда их ранило? Вчера пулеметчик, которого она перевязала, пополз обратно. Раненый — обратно к пулемету. Женя, кажется, только теперь поняла, что значит — до последней капли крови защищать каждую пядь земли. Но сами они не говорят об этом. Они совсем обыкновенные.