Мой лейтенант. Зубр

- В каждом приборе, аппарате я прежде всего ищу кнопку «стоп»!

Такое от него слушать было странно. И отмахнуться было нельзя. О биофизике кому судить как не ему - одному из ее создателей, основателей.

Физиков обескураживало, что Нильс Бор, Гейзенберг, Шредингер - их кумиры - были для него коллегами…Его пригласил сам Капица сделать доклад на ближайшем «капичнике» - знаменитом сборище лучших наших физиков. Выступать на «капичнике» считалось смертельным номером. Здешняя публика была воспитана на крови и мясе. Могли загрызть, растерзать, сжевать, выплюнув любые регалии. Соображали быстро, усекали что к чему и почем за несколько минут.

В день открытия конгресса был дан прием во Дворце съездов. Тут были знаменитости прошлого. А в дальнем углу сидел Зубр. Могучая его голова была набычена, маленькие глазки сверкали исподлобья колюче и зорко. К нему подходили, кланялись, осторожно пожимали руку. Оттопырив нижнюю губу, он пофыркивая, рычал то одобрительно, то возмущено. Густая седая грива его лохматилась. Он был, конечно, стар, но годы не источили его, а скорее задубили. Он был тяжел и тверд, как мореный дуб.

Сам Зубр принимал этот неожиданный парад как должное. Похоже было, что ему нравилась роль маршала или патриарха, он милостиво кивал, выслушивал людей, которые занимались несомненно наилучшей, самой прекрасной и доброй из всех наук - они изучали Природу.

О Зубре ходили легенды, множество легенд одна невероятнее другой. О нем существовали анекдоты, ему приписывались изречения, выходки и поступки совершенно невозможные.

Видно было по его коренастой фигуре, по его ручищам, какой огромной физической силы был этот человек. Лицо его было изрезано морщинами жизни бурной и значительной. Следы минувших схваток, отчаянных схваток, не безобразили, а скорее украшали его сильную, породистую физиономию. И держался он по-иному, чем все, - свободнее, раскованнее. Чувствовалось, что безоглядность присуща его натуре. Он позволял себе быть самим собою. Каким-то образом он сохранял эту привилегию детей. В нем были изысканность и - грубость. И то, и другое соответствовало легендам о его аристократических предках и о его драках с уголовниками.

У любимого его ученика Володи Иванова я увидел дома картину. Ее называют «Три зубра». На ней изображен сам Зубр, руки держит на фигуре зубра, а над ним, висит фотография Нильса Бора. Они легко сошлись, когда Зубр приехал в школу Нильса Бора.

Художник на портрете написал его красной краской. На нем кистью выражена раскаленность натуры, «зубрость». Где бы он ни появлялся , через какое-то время он становился центром. От него ненасытно ждали чего-то и чем больше получали, тем больше ждали.

Больничный быт никак не вязался с Зубром. В распахе рубахи видна была широкая косматая грудь. Руки, мускулистые, вылеплены были безукоризненно. Кожа была гладкой, белой, неуместно нежной. Воинственно выпяченная нижняя губа придавала лицу и грубость и породистость. В нем это сочеталось-мужицкое и утонченное. Зверское и аристократическое. Существо из другой эпохи, архаичное, чудом уцелевшее до наших дней. Он был из той поры, когда стадо зубров ещё бродили в урочищах Кавказа и горах Гарца. Экземпляр давно вымершего вида, диковина вроде живой кистеперой рыбы - целаканта, - которую все считали вымершей 70 млн лет назад.

Аввакума Зубр чрезвычайно чтил, цитировал и приписывал ему свои собственные изречения для пущего авторитета:

- Вернемся на первое, как говаривал протопоп Аввакум, и посмотрим, почему же сие важно в-пятых, и увидим, что в-пятых сие вовсе и не важно.

Он казался бессмертным, как Нева, как Уральские горы, как статуи римских консулов, что стоят в Эрмитаже.