Все новые сказки

И глаза.
Они всегда говорят обо всем лучше всяких слов

Религия - это промывание мозгов, ребёнок должен сам выбирать, во что верить

Говорят, все триллеры и мистические истории оптимистичны по сути, потому что в них заключена безграничная вера в жизнь после смерти.

Майкл Муркок - Истории

«Наши жизни – ленты Мебиуса, одновременно мучение и чудо. Наши судьбы бесконечны и бесконечно повторяемы».

Джойс Кэрол Оутс - Окаменелости

Ох уж эти мужчины! Даже талантливые писатели подвержены шаблонным предрассудкам еще больше, чем все остальные.

Я считаю, что сестры обязаны присматривать друг за другом, хотя нынче это,похоже, не особенно популярный взгляд на вещи

Чужая боль и смерть впитывается до мозга костей и затуманивает сознание

Я посмотрел на ее круглое лицо: симпатичная, скорее "Домашний очаг", чем "Вог"

Не имеет значения, откуда ты. Если идешь к истине, ты достигнешь ее, по какому бы пути не шел.

- Я вернусь за тобой. С веревкой. Я поклялся.

• Когда? - спросил он, прикрыв глаза.
• Через год. Я приду сюда через год.

Я никогда не обманывал детей, всегда исполняя обещанное им — и практически всегда нарушал обещания, данные взрослым.

Она была прекрасна — как прекрасно пламя, которое нельзя трогать.

Я не радуюсь убийству: ни один мужчина не должен получать от этого радости и ни одна женщина. Иногда убивать необходимо, но это всегда дурно.

Нам показалось, что фантастика может и должна быть способна на большее: высвечивать реальность, искажать ее, рядить в новые одежды или прятать. Показывать знакомый мир с такой стороны, будто вы никогда его толком не видели, не рассмотрели. Г.К. Честертон сравнивал произведения фантастики с поездкой в отпуск: самый главный момент - это возвращение, когда ты вдруг словно впервые видишь собственный дом.

Пауки и тараканы, крысы и люди, — в моих глазах все имеют право на жизнь.

Могу тебя заверить, жизнь у меня распрекрасная. Что с того, если стены моего дворца не толще бумаги, окна нарисованы гусиным пером, а мои возможности ограничены капризами писателя? Зато я не знаю старости и смерти.

Это кем же надо быть, чтобы сотворить мир наподобие нашего? Кто только может потешаться зверствами, в которых, сознаюсь, я порой участвовал самолично?

Когда он трудился плодотворно, меня окутывало уютное ищущение: кто-то знает, что со мной происходит, кто-то всё за меня решает, а если я иду по проволоке, подстилает мне соломки. Окружающий мир был словно соткан из тюля: всё размытое, ажурное, в розовой дымке.