Цитаты из книги Мы. Котлован

.. «Всё в человеческом обществе безгранично совершенствуется - и должно совершенствоваться
Каким безобразным орудием был древний кнут - и сколько красоты...»

Ночь. Зелёное, оранжевое, синее; красный королевский инструмент; желтое, как апельсин, платье. Потом - меднрый Будда; вдруг поднял медные веки - и полился сок: из Будды. И из жёлтого платья - сок, и по зеркалу капли сока, и сочится большая кровать, и детские кроватки, и сейчас я сам - и какой-то смертельно-сладкий ужас...

Но ведь чувствуют себя, осознают свою индивидуальность — только засоренный глаз, нарывающийся палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб — их будто и нет.

...и знаете: вот я сейчас шел по проспекту, и впереди меня человек, и от него – тень на мостовой. И понимаете: тень светится. И мне кажется – ну вот я уверен – завтра совсем не будет теней, ни от одного человека, ни от одной вещи, солнце – сквозь все…

Блаженно-синеп небо, крошечные детские солнца в каждой из блях, не омраченные безумием мыслей лица... Лучи – понимаете: все из какой-то единой, лучистой, улыбающейся маьери. А медные такты: «Тра-та-та-там. Тра-та-та-там», эти сверкающий на солнце медные ступени, и с каждой ступенью – вы поднимаетесь все выше, в головокружительную синеву...

Прушевский не видел, кому бы он на столько требовался, чтобы непременно поддерживать себя до еще далекой смерти (стр. 35)

Революционеры готовят неслыханный по дерзости план – захватить только что построенный «ИНТЕГРАЛ», на котором установлено мощное оружие, способное сокрушить Единое Государство.

Во мне был какой-то граммофон: он отвечал на все вопросы быстро и точно, а я, не переставая, – внутри, о своем.

сердце – не что иное, как идеальный насос; компрессия, сжатие – засасывание насосом жидкости – есть технический абсурд; отсюда ясно: насколько в сущности абсурдны, противоестественны, болезненны все «любви», «жалости» и все прочее, вызывающее такую компрессию

Руки, и чаши грудей, и все ее тело, такое мне знакомое, круглилось и натягивало юнифу: вот сейчас прорвет тонкую материю – и наружу, на солнце, на свет. Мне представляется: там, в зеленых дебрях, весною так же упрямо пробиваются сквозь землю ростки – чтобы скорее выбросить ветки, листья, скорее цвести.

Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню.

(до чего были дики вкусы у древних, если их поэтов могли вдохновлять эти нелепые, безалаберные, глупотолкущиеся кучи пара).

Что со мной? Я потерял руль. Мотор гудит вовсю, аэро дрожит и мчится, но руля нет – и я не знаю, куда мчусь: вниз – и сейчас обземь или вверх – и в солнце, в огонь…

боги стали, как мы: эрго – мы стали, как боги.

Сталь – ржавеет; древний Бог – создал древнего, т. е. способного ошибаться человека – и, следовательно, сам ошибся.

Завтра придет ко мне милая О, все будет просто, правильно и ограничено, как круг.

не убывают ли люди в чувстве своей жизни, когда прибывают постройки

когда мужик войны не видел, то он вроде нерожавшей бабы - идиотом живет

мёртвые лошади социальной войны

всё живёт и терпит на свете, ничего не сознавая