The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939

Тщательный, скрупулезный анализ национальной политики Советской власти в 20-е и 30-е. Подробный, насыщенный рассказ о том, как положительная дискриминация диалектически превратилась в дискурс о первом среди равных русском народе.

Автор создал именно тот нарратив, который мне хотелось прочитать, ибо здесь есть все – и украинизация, и белорусские дела, и оттеняющие западные эксперименты процессы в Средней Азии, реакция Политбюро и лично Сталина, национал-коммунисты, борьба с уклонами и чистки, сигналы и террор. Все это увязано, взаимообусловлено и методично подано читателю, с удивлением взирающему на взлеты и падения, развороты трендов, сворачивания и интенсификации. От карт сокращения области покрытия кириллическим шрифтом до национальных декад в Москве, от конструктивистского понимания нации Сталиным до революции к махровому примордиализму в конце 30-х.

Терри Мартин заслуживает всяческих похвал именно из-за этой связанности – все выглядит логичным, последовательным, даже при, казалось бы, непонятных сменах политики. Он умело показывает точки напряжения внутри партии, противоречия коренизации и сопротивления ей на местах – от Украины и Кубани до поволжских республик.

Смущает меня, как это часто бывает, теоретическая надстройка - само это понятие империи положительной дискриминации. Мартин сначала сравнивает СССР с некоей идеальной федерацией (которой, насколько мне известно, в природе не бывает) для того, чтобы сказать, что СССР – это не федерация, а потом выдумывает вот эту «империю положительной дискриминации», которая и не империя, смотрите не путайте. Если честно, сама необходимость такой теоретической надстройки для меня не является очевидной, но, видимо, просто правильный и качественный нарратив считается слишком малой целью, надо теоретическую новизну тоже доказывать.

А по большому счету логика Советской власти в области национальной политики проста и понятна (в изложении автора) – для предотвращения отпадения национальных образований дать им максимум национального – от культуры, официального языка и кадров до признаков государственности. Считалось, что это снизит желание обособиться от СССР. Однако на практике это привело к угрозам высылки русского населения, насильственному внедрению местных языков и постоянным требованиям прирезать к образованиям соседние территории. Особо выдающимся был случай Украины, которая настаивала на украинизации Северного Кавказа и Кубани, да и Дальнего Востока, если выйдет. Усложнение внешней обстановки привело к тому, что в СССР перестали верить в пьемонтский принцип, на этом фоне требования республик стали просто невыносимыми. Кризис хлебопоставок привел к окончательному отказу центра от предоставления преференций, хотя никакого официального отказа от политики коренизации так и не произошло – волны интенсификации продолжали прокатываться по аппарату до конца 30-х.

От чтения книги остается странное раздвоенное ощущение. Советские власти применяли почти весь тот набор практик, что пронизывает теперь западное общество – образовательные квоты, проценты определенных категорий граждан во властных структурах и менеджменте, языковые нормы (и инспекции). Все это было основательно вытравлено сталинской концепцией дружбы народов, так, что и следов почти не осталось. И гложут меня сомнения, что на Западе результат будет совсем другим.

И в который раз я удивился – сколько же всего уложилось, произошло, пронеслось в предвоенные годы в СССР! Мы живем в тихие времена, если выбрать правильный фон.

Большевики занимались положительной дискриминацией (или, словами Сталина, покровительственной политикой) еще до того, как это стало мейнстримом. Осознав размах националистических проявлений в годы гражданской войны, коммунисты решили последовать поговорке "Не можешь бороться с явлением, возглавь его". Национализму была дана зеленая дорога, его всячески поощряли через политику коренизации и положительной дискриминации - воспитание местных элит, введение местных языков в школы и органы власти, поощрение национальных культур, преференции этническим меньшинствам, этническое районирование. В результате имели бешеный всплеск национального самосознания даже в голом поле (что являлось целью) и стремительное нарастание сепаратизма и этнических конфликтов (особенно в Средней Азии) с массовыми выселениями нетитульных народностей и отчаянной борьбой за размежевание (что целям партии противоречило). Вот именно об этой попытке приручить национализм и заставить его работать на светлое будущее рабочего класса и рассказывает профессор Гарвардского университета Терри Мартин.

Рассказывает так, что не оторваться: сложную тему он разбирает по кирпичикам и объясняет чуть ли не на пальцах. Иногда начинает походить на Фандорина - первый фактор, второй, третий. Чтобы объяснить некоторые моменты, начинает выстраивать модели с примерами и ограничениями. При этом он не упрощает - без определенных знаний по России двадцатых-тридцатых ориентироваться в книге будет нелегко - но раскладывает всю схему как на ладони: вот проводки, вот двигатель, вот резистор (резисторов было много), а вот лампочка - иногда горит, иногда нет. Иногда горит так, что провода плавятся.

Двадцатые годы - расцвет советской демократии (с ударением на первое слово): народишко валом выступал на съездах и конференциях, говоря все, что вздумается и яростно защищая свою точку зрения, тискал статеечки в журналы и газеты обо всем, что приходило в голову, вожди получали массу писем, в которых граждане критиковали их деятельность, и даже показательные процессы над левой-новой-рабочей-правой оппозициями остудили не всех - публичные дебаты в прессе продолжались. Мартин удачно показывает в своей книге, как сталинской коренизации пришлось столкнуться с сопротивлением населения (в первую очередь русского пролетариата), партии, и части элиты, саботажем госаппарата и оппозицией как справа, так и слева, и как даже в самый разгар этнических депортаций НКВД сохраняло за репрессированными права на национальные школы и прессу.

Слово empire в названии не просто так: коренизация и положительная дискриминация (от лингвистической украинизации до механической замены русских на местные кадры в Сибири и Средней Азии) по мнению Мартина доказывают, что Союз не был ни федеративным, ни унитарным, ни тем более, национальным государством, а являлся империей - то есть государством, для разных групп населения в разных местах использовавшим различное законодательство, не переходя при этом в федерацию (слово, для большевиков ругательное и даже бессмысленное).

Колебания и перегибы в коренизации Мартин рассматривает через систему сигналов центра периферии и разницу в проводивших положительную дискриминацию органах. Он указывает, что когда этим занимались ведомства "мягкой линии" (Наркомпрос, Совет национальностей), то чиновники могли заниматься саботажем или самодеятельностью, когда же это дело переходило в руки органов "жесткой линии" (Оргбюро, НКВД), то летели головы. Без сигналов - от статей в центральной прессе до кампаний террора - разобраться, как именно проводить коренизацию и чего, собственно, хочет Москва, провинциальным чиновникам было сложно, и зачастую даже эти сигналы они прочитывали неправильно, что приводило к показательным судам (вроде процесса Спилки Вызволення Украины) и партийным чисткам.

Отличная книга, позволяющая лучше понять раннесоветские амбиции по построению нового государства, причины постепенного нарастания практик террора и отказа от идей мировой революции. Как доказывает автор, коренизация никуда не пропала даже после того, как заглохли кампании в прессе, ее последствия и результаты несмотря на Великое отступление протянули до развала Союза и в значительной мере являлись его истоком.