Всесвіт [Журнал іноземної літератури] №9, 1991

На ногах Уотт носил коричневый ботинок и туфлю, к счастью, тоже коричневатую. Ботинок этот Уотт купил за восемь пенсов у одноногого, который, потеряв ногу и тем паче ступню в результате несчастного случая, был счастлив по выходе из госпиталя сбагрить за такую сумму свое единственное годное на продажу имущество. Ноги Уотта, будучи одиннадцатого размера, страдали, пусть и не от агонии, от боли в ботинке двенадцатого размера и туфле десятого, и каждая охотно поменялась бы с соседкой местами хоть на мгновение.

Прежде у Беккета только "В ожидании Годо" знала, но случилась статья Армена Захаряна о пяти книгах нобелиантов, которые мало кто читал. Значит надо брать, - подумала. И начала с беккетова "Уотта". Ну, не знаю, потому что на упоминания о нем, в отличие от Сефериса, Астуриаса, Андрича периодически натыкаюсь фейсбучной ленте, а человек так устроен, что в ситуации выбора отдаст предпочтение тому. о чем слышит чаще. И этот звук, что важно, не вызывает у него активного отторжения, потому что Голдинга, бывшего в числе названных нобелиантов пятым, активно не люблю.

Итак, "Уотт", написанный Беккетом, когда они с женой скрывались от гестапо во французской деревеньке Воклюз, вынужденно мимикрируя под крестьянскую пару. В то время рафинированному богемному интеллектуалу Беккету пришлось зарабатывать на жизнь тяжелой поденной работой и рубкой дров. Не знаю, отразилось ли на выборе персонажей, сколько могу судить, у автора это всегда маргиналы, мало озабоченные как созидательным трудом на свое и общества благо, так и социализацией с ее возможными маркерами в целом: общий комфорт, еда и одежда, манеры и речь, гигиенические привычки.

Ох, кстати, о последних. Общее пренебрежение гигиеническими условностями, характерное для всех персонажей: мистер Нотт меняет простыни ежегодно в день св. Патрика, а в постель ложится, надевая ночную сорочку поверх дневной одежды; Уотт всю жизнь ходит в длинном пальто, первоначально зеленом и весившем лет пятнадцать назад один стоун, а также в шляпе, которую его дед подобрал на ипподроме и

Следует отметить, что цвета, пальто, с одной стороны, и шляпы, с другой, становились все ближе друг к другу с каждым проходящим пятилетием. А ведь какими разными были их начала! Одно зеленое! Другая желтая! Таково время: осветляет темное, затемняет светлое.

Так обстоит с чистоплотностью у подавляющего большинства персонажей. Не зщнаю, как вам, а мне живо напомнило пассаж из "Улисса", сообщающий читателю, что последний раз Стивен принимал ванну полгода назад (кстати, Беккет был дружен с Джойсом и некоторое время состоял при нем секретарем).

Язык романа одновременно остраненный и крайне примитивизированный, изобилует маниакальными повторами, способными ввести читателя в род гипнотического ступора, привести в бешенство и очаровать. Все вместе. Как удается? А вот поди разбери. У прозы Беккета того же же сорта воздействие на восприятие читателя, какое оказывает на зрителя "Черный квадрат" Малевича. Когда видишь примитивизм не от недостаточного владения инструментарием, а от избыточного, приходящего к своей противоположности.

Сюжет простой: некто Уотт нанимается в услужение к некоему мистеру Нотту, за все время службы так и не сумев не только понять характера своего господина, но даже в точности определить для себя, каков его внешний облик. Эпизод с кубическими корнями превосходен. Отчет в Тринити Колледже об экспедиции в сельские районы Ирландии одновременно чудовищен и гомерически смешон. Дивная книга. Такого у меня еще не было.

Сэмюэль Беккет - ирландский писатель, один из основоположников театра абсурда. Во время оккупации Третьим Рейхом Франции автор скрывался в провинции, где был занят тяжёлым физическим трудом. Данный опыт лёг в основу романа "Уотт".

Роман представляет собой смесь чёрного юмора, абсурда, философии и математики. Главный герой произведения, некий Уотт прибывает в дом мистера Нотта для работы, где и пробыл несколько лет. Одновременно работают в доме два слуги. Вновь прибывший на первом этаже, какое-то время проработавший - на втором. Распорядок дня весь расписан. Первый слуга может уйти только с приходом третьего, который его заменит.

Это проиллюстрировано довольно просто с помощью элементов комбинаторики:

Поскольку рассматриваемая служба была службой не одного слуги, но двух, и даже трех, и даже бесконечного числа слуг, первый из которых не мог уйти, пока второй не получил повышение, второй получить повышение, пока не пришел третий, третий прийти, пока не ушел первый, первый уйти, пока не пришел третий, третий прийти, пока второй не получил повышение, а второй получить повышение, пока не ушел первый, каждый уход, каждое пребывание, каждый приход состояли из чьего-то пребывания и чьего — то прихода, чьего-то прихода и чьего-то ухода, чьего-то ухода и чьего-то пребывания, более того, из всех пребываний и всех приходов, из всех приходов и всех уходов, из всех уходов и всех пребываний всех слуг, которые когда-либо прислуживали мистеру Нотту, всех слуг, которые когда-либо будут прислуживать мистеру Нотту.

Можно построить граф с тремя вершинами и указать связи. Сюжет по сути семантическое дерево, на ответвлениях которого узлы в виде графов. Граф может состоять из двух, трёх, четырёх и до бесконечности элементов. Или может быть вовсе без узлов, то есть точкой.

В жёстких условиях, где есть тяжёлый физический труд, где ничего не происходит, где распорядок заранее установлен, а работодатель неясен, ибо достаточно близкого контакта ни у кого не было, Беккету остаётся лишь иронизировать над ситуацией, доводя её до абсурда и подводя нас к мысли, что бытие - иллюзия, а на самом деле ничего нет, или есть Ничто. Перед лицом этого Ничто мы бессильны. Мы можем пройти все стадии существования по Кьеркегору: первый этаж, второй этаж, но оказаться не просветленным и не более близким к Богу (в романе мистеру Нотту), а всего лишь там откуда начали - на вокзале, на обочине действительности. Круг замкнулся, одежда выцвела, а впереди лишь Ничто.

И поэтому Уотт, вскрыв эту консервную банку своей паяльной лампой, обнаружил, что та пуста.

Начинать рецензию с цитаты - не мой стиль, но она как нельзя лучше отражает процесс освоения "Уотта" читателем с классической закалкой и приверженностью святой литературной троице - наличию отца Завязки, сына Кульминации и святого духа Развязки. И не зря меня сразу же понесло в религиозную степь, потому что при всей абсурдности написанного и логичности ненаписанного с логичностью сказанного и абсурдностью замолчанного Беккет не просто разбрасывал вербальные экскременты по полю текста (пусть это может быть спасительной мыслью на некоторых пассажах вроде минутки про мебель или тех же выливаний помоев), но расщеплял привычные формы на более мелкие части из которых создал нечто новое и довольно уникальное.

При всей абсурдности текст все равно состоит из знаковых образов, которые мы хотим того или нет, но интерпретируем и с азартом изголодавшихся акул набрасываемся на разбросанные тут и там отсылки к Богу и Христу.

Поскольку единственный способ говорить ни о чем - говорить о нем так, как если бы оно было чем-то, равно как единственный способ говорить о Боге - говорить о нем так, как если бы он был человеком, каковым, разумеется, он в некотором смысле некоторое время был, а единственный способ говорить о человеке, что дошло даже до наших антропологов, - говорить о нем так, как если бы он был термитом.

Вообще, Бэккет увлекался Декартом и его методом, что в какой-то мере можно проследить в полотне текста, в своей общей массе представляющий нечто, но, разбивая его на мелкие части, все равно можем делать некоторые выводы, пусть они не стоят больше пенса, это наши спекуляции.

Пусть читала я Беккета в переводе, все равно поражалась прекрасной работе переводчика с диким Диком и робким Робом, всем этими ярким образам, которые продолжали иметь какое-то собственное автономное очарование при всем засасывающем болоте общего повествования. Предложения казались ходячими афоризмами, потерявшими начало и конец доказательствами теорем, спутанными показаниями свидетеля, невнятной речью пьяного, бормотаниями сумасшедшего, внезапными вставками рекламы (произносится, как пишется).

Эта хрупкость внешнего смысла оказала дурное воздействие на Уотта, поскольку заставила его искать какой-то иной смысл того, что произошло, в образе того, как это произошло

Два, один, четыре, три - новое 42. Текст разбит на 4 части, не сообщающиеся друг с другом ни в хронологии, ни в действующих лицах, но потом (как коварно!) в третьей части персонаж открывает сущность бытия и всего того, что было, есть сейчас и будет - Два, один, четыре, три. И как с такими текстами, приходится возвращаться обратно с надеждой, что вот сейчас что-то да откроется, но это просто очередной круг очередного существования. Хотя эта консервная банка и не совсем пуста.