Сказки чужого дома

У Грэгора Жераля было неважно с образным мышлением, с построением ассоциаций. Но он словно видел: внутри друга горит огонь. Не обычный рыжий, а белый, как снег. Горячий ровно настолько, чтобы согреть, не обжигая. Не горячее. Зато... он никогда не гаснет.

— Вы были там?
— Нет, — признался он. — Я мало где бывал.
— Вам понравится. Мерзкий, дождливый и вдохновляющий город.

Даже когда всем хорошо, кому все равно плохо. Вопрос – лишь в пропорции.

Когда ты начинаешь сомневаться в настоящих друзьях – это одно из худших преступлений. Почему же его оказалось так просто совершить?

Поезд остался позади, все было кончено. «Если можешь уйти, уходи, после того, как предал меня»,  — так он сказал.

Большой мир неприветлив. Жесток. Может быть, здесь и нет чудовищ из железа, а яркие вспышки не крадут рассудок, а только запечатлевают лицо. Но здешние монстры из плоти и крови – сильнее и опаснее, потому что их не держат никакие тропы.

Просто его собственная кигнолла давно уже состояла из всего пары колокольчиков. Ему многое казалось простым. Даже слишком.

Сейчас – вечер, белые холодные лепестки яблонь падают из темного Небесного сада. Время, когда детям трудно бороться с тяжелыми мыслями. Даже мальчикам. Особенно брошенным мальчикам

Внимательно читайте глаза. Когда человек сломается, глаза выдадут его первыми.

Разве не нормально — в замкнутом круге, без новых лиц, без ожиданий лучшего будущего полюбить кого-то, кто хотя бы добр к тебе? Не полюбить, нет. Поиграть в любовь. Чтобы не чувствовать себя таким ненужным.

Да, Миаль был другим. Настолько другим, насколько только могут различаться близнецы. Вместо искорок в его глазах теплилось безветренное пламя, сродни костру, зажженному вдалеке. В буреломе, сквозь который не так-то просто пробраться. В колючем буреломе.

Нет ничего хуже секретов, которые придется хранить вечно. Нет ничего хуже секретов, обрекающих на одиночество. Нет ничего хуже секретов, которые делит с тобой тот, в ком ты видишь только чужую тень.

Все вопросы, на которые ему не ответили, вопросы, которые он не задал, вопросы, об ответах на которые он подозревал, перемешались. Их стало так много, что они придавили друг друга. Теперь было сложно выделить из них хотя бы один. Тяжелая конструкция грозила осыпаться. Но следовало начать.

Тайны всегда рано или поздно выпускают когти.

Когда каждый день встречаешь и провожаешь поезда, хотя бы один человек на две-три сотни вагонов вполне может оказаться незаурядным.

В висках стучало, точнее даже звенело. Десятки колокольчиков невидимой кигноллы раскачивались на ветру. Жералю казалось, он перебирает колокольчики пальцами, в тщетной попытке отыскать нужный, чтобы она замолчала. Но это не удавалось. И время — вместе с водой из неосторожно раздавленных стекляшек — утекало сквозь пальцы.

Ласкез тоже попытался думать. О невероятном плане, об управителе, о Пагсли, но мысли путались. И он стал просто считать пятнышки света. Думая, что, может быть, в Такатане — или на борту Странника — их считает Тэсс.

... Всего одна ошибка. Одна ошибка — и мир вспыхнул. И никто уже не смог этого остановить.