Хранитель Урожая

Ночью, после того как я вернулся домой, за мной следом заявился в кошачьем виде Вархириус, позвякивая в притащенном на себе пакете четырьмя ледяными бутылками водки. Пили мы много и молча. Вархириус ловко держал лапами рюмку и так же ловко поддевал когтями закуску. Через две бутылки водки он вывел меня на улицу и отвел в неприметный грязный салончик, где за грошовую выпивку делали вполне сносные татуировки.
Идея рисунка, как ни странно, была моей. Вархириус на это только пьяно и довольно замурлыкал.
Когда мы вернулись обратно, Вархириус вылил целую бутылку водки в большую миску, откуда стал осатанело лакать, лишь иногда делая перерывы, чтобы откусить от толстенной палки колбасы, украденной им где-то по дороге. Так тот вечер и закончился: Вархириус уснул мордой в полупустой миске с остатками водки, а я просто ушел спать, переложив перед этим его тяжелую голову на прохладный пакет со сметаной.

К моему ужасу, весь мир был противоестественно застывшим и потемневшим; цвета и запахи в нём были едва заметны.
Оцепеневшая Бивид всё так же пыталась раздавить босой ступней пустое место, где недавно была моя рука; на ее белом лице гремучей палитрой смешались удивление, испуг и гнев. Над разорвавшейся изнутри грудью лежавшего Цифиандера в воздухе блестели капли темной крови, осколки костей и частички доспехов. Лишенный кожи Секрус понуро стоял на окровавленных коленях, окоченело и пораженно вытягивая из себя собственные кишки. И только упавший Вархириус и голова Леиф на его руках выглядели умиротворенными и счастливыми.
Я перевел зачарованный взгляд на неподвижные клубы дыма над городом и темно-гранатовый закат, в котором пушистым монолитом остолбенели облака.
— Похоже, мир без меня дальше не тикает… — растерянно сглотнул я.

К своему изумлению, я внезапно заорал от чудовищной боли и увидел, что моя рука была зажата сомкнувшимися ребрами и доспехами Цифиандера. Я с ужасом почувствовал, как сраставшиеся кости грудной клетки Цифиандера немилосердно сдавливают мое запястье, а рваные края его доспехов постепенно разрывают мне кожу, вены и сухожилия.
Послышался влажно-глухой звук, словно гигантский рот наконец захлопнулся, и моя кисть добытым куском мяса осталась внутри Цифиандера. Я захлебнулся криком и, жалко прижимая к себе обрубленную культю, исступленно завыл, не в силах терпеть обжигающую пульсацию в месте оторванной конечности.

Вархириус натужно закричал, разводя руки в стороны. Нагрудник Цифиандера рвано разошелся, словно жестянка под консервным ножом, а его мощная грудь с влажным хрустом брызнула рубиновыми каплями и — раскрылась. Цифиандер хрипло взвыл. В его распахнутой грудине пульсировал ослепительный ярко-белый шар — суть и сила Цифиандера.
— Давай, парень! — распорядился Вархириус.
Я бездумно сунул руку внутрь Цифиандера и что было сил сжал сферу. Я почувствовал, как моя рука словно коснулась куска сухого льда. Крик Цифиандера тут же превратился в исступленный рев.
— Теперь только бы вынуть! Только бы вынуть! — вполголоса затараторил я, начиная тянуть. — Только бы…
— Смерть и Хаос! Заткнись и тяни уже!

— В-всё? Всех дождался? — с сарказмом поинтересовался я, пытаясь подавить животный страх. — Что теперь? Угостишь их пенициллином? Или будем и дальше просто стоять, закаляя сфинктеры?
— Ничего, будешь потом своим сфинктером орехи щелкать, когда зубы выбьют, — отмахнулся Вархириус. После этого он нагло оперся об мою голову лапой, приосанился, выпятив шерстистый живот, и громко крикнул: — Э, конелюбы! Выходите уже и познайте мое лучезарное благодушие! Обещаю использовать ваши полые черепушки только для безалкогольной шипучки, а ваши скальпы — только для утепления стульчака!

Внезапно мертвая свиная голова моргнула и истошно завизжала. Сквозь ее визг послышался нараставший топот ног и надрывное мычание.
— Эта свинья сейчас весь дурдом на ноги поставит! — крикнул я Секрусу. — Мрак! Что теперь?!
Секрус проворно протянул мне большой нож для разделки мяса, едва не выронив его из кошачьих лап, и запрыгнул на столешницу к кухонному молотку. Чутко водя белыми ушами, Секрус задумчиво начал есть свиной пятачок.
Свиная голова успокоилась и удовлетворенно хрюкнула. В двух единственных входах кухни показались изувеченные обитатели этого места. У них были мутноватые глаза, с черными разводами в уголках, и раззявленные рты со спиленными зубами и аккуратно срезанными губами. Их было около двадцати, и они всё напирали и напирали друг на друга, не решаясь войти: вид белого кота, увлеченно евшего свиной пятачок, странным образом очаровал их.

Зажав нос — пахло так, словно машинным маслом заправили фруктовый салат, — я подошел к соседней палате с едва читаемой табличкой «Палата чаепития» и осторожно заглянул внутрь. На полу безликой комнаты я обнаружил троих мертвых мужчин, одетых в грязные робы; вместо колен у неизвестных были кровавые ямки. У обитой мягким войлоком стены я с ужасом заметил столик с закипавшим цветастым чайником, чашкой недопитого чая и тарелкой окровавленных коленных чашечек, одно из которых было надкусано — словно печенье.

Я вдруг понял, что не мог оторваться от созерцания происходившего за стеклом: Леиф, та, что была мне небезразлична, сейчас с наслаждением отдавалась другому, пока чужие руки грубо изучали ее стройное тело и хищно сминали ее ароматные волосы.
Глаза Леиф блаженно закрылись. В уголке ее рта повисла тонкая ниточка слюны, а на ее изящной шее выступили жилы, в то время как сама она, окончательно разрумянившись, безмолвно закричала, крупно дрожа от оргазма. Руки ее попытались сжать стекло; вишневые губы бессвязно забормотали.

Лицо Бивид было аристократичным, белым и не имело каких-либо мимических морщин, напоминая собой восхитительную маску с лихорадочно-красными губами. Беззрачковые глаза Бивид, мягко светившиеся золотом, в один миг изменились, став вполне человеческими: серыми и очень красивыми.
Бивид, благоухая душистым ароматом лета и меда, отдала мне вино и величественно прошла на кухню. После каждого ее шага на полу вырастали маленькие синие цветы, морща паркет моей квартиры.
— Грибок на ногах? Понимаю, — сокрушенно качнул я головой, заходя за ней следом на кухню и с трудом опуская на стол сыр и вино.
— О-о! Та самая дерзость, по которой я так скучала! — сладко заметила Бивид и невесомо присела на краешек стула. — Расслабимся перед беседой?
— Наркотики? Анальный секс? Может, иглы под ногти? Что тебе предложить? — любезно поинтересовался я.
Бивид довольно и непринужденно засмеялась каким-то тягучим и обволакивавшим смехом.
— Только сыр и вино! — удовлетворенно сказала она и щелкнула пальцами.

Я распахнул дверь и невольно приоткрыл рот: стоявшая на пороге обнаженная женщина была одновременно ослепительна, прекрасна и божественна.
Прямые ярко-желтые волосы женщины тяжелым каскадом ниспадали до ее тонкой талии, обрамляя ее пленительную грудь и напоминая собой жидкий янтарь. Помимо волос, худощавое, меловое тело женщины было символически укрыто прозрачной накидкой шафранового цвета, что невесомо держалась на ее гладких бедрах и точеных плечах.
Бесстыдно выставленные алебастровые полусферы груди женщины, словно созданные быть вершиной мужских мечтаний, были безукоризненно симметричны и объемны. Их пунцовеющие соски торчали дерзко и вызывающе: будто два алеющих приглашения укусить их и пососать.
— «Один сосочек и за меня укуси…» — сонно пробормотал Вархириус.

— Куда-а-а?! — раздался недовольный голос недавней официантки. — А за ушастую псину кто платить будет?
Я обернулся: официантка, заслонив собой красно-стеклянную дверь выхода, немигающе уставилась на меня. Вархириус горделиво приосанился.
— З-за кота, что ли? — растерялся я. — Так я же оплатил еду!
— А это?! — манерно швырнула официантка в нас две пустые вакуумные упаковки из-под мясного фарша. — Там еще два сожранных вишневых десерта и прогрызенный мешок картошки! Можешь сам посмотреть, мистер-кормлю-кота-за-чужой-счет!
— Вы шутите?! А это разве не ваш кот, которого я случайно подкормил?! — И я не удержался и укоризненно посмотрел на Вархириуса.
— «И еще бы столько сожрал!» — хамовато моргнул Вархириус.
— Наш, точно, — с кислой миной кивнула официантка и попыталась поднять Вархириуса за шкирку. — Тяжелый! Никак еще и кирпичами всё заел!
Вархириус вредно поджал лапы и безвольно вывалился из ее хватки, растянувшись после этого на полу. Официантка, поплевав на ладони, свирепо взялась за Вархириуса двумя руками, с натугой крякнула и рывком подняла его над головой, словно шерстистую штангу. Через миг пузо Вархириуса угрожающе повисло над ее сальными кудряшками.

Вдохнув возбуждающий аромат своего обеда, я демонстративно набил рот золотистым картофелем, что блестел маслом и крупинками соли. Затем я быстро втянул с вилки губами кусок яичницы, и теплый желток густо обволок картофельные ломтики, похрустывавшие на моем языке.
— Думаешь, если я сейчас кот, то не смогу навалять тебе и отобрать еду? — сумрачно поинтересовался Вархириус. — Да я убивал за еду! Да я… нглк… за еду…
— Давай… мнм… давай, — промычал я, хрустя и причмокивая. — Под… байки-лейки хорошо… м-м… идет!
Я взял томленный в базилике помидор и смачно надкусил его. Зажмурившись от удовольствия, я взял перечницу и поперчил себе прямо в рот. Вархириус затаив дыхание проследил за полетом перчинок, сжал лапы и медленно разорвал салфетку.

— Ладно, подыграю этой кошачье-светской беседе… Что ты такое? И что это за дерево? И почему во мне всплывают обмылки чьих-то воспоминаний?!
— Да кто ж знает! Я ж не справочная! — нагло пожал плечами кот и вредно улыбнулся: — Я просто самоговорящий автономный котик с большими маракасами! Вот и всё. Хах!
«Интересно, как ты запоешь, когда я тебя твоими "маракасами" немного об это дерево потру!» — нахмурился я.
— Не очень, — довольно проинформировал меня кот, рассматривая свою когтистую лапу.
— Что «не очень»?
— Запою не очень. В смысле голоса не хватит. Да и не март сейчас.
— Ты что, читаешь мои мысли?!
Кот меланхолично взглянул на меня и молниеносно растянулся в мужчину в кожаном пальто с черно-перламутровым переливом и с зеркальной маской на лице. От неожиданности я попятился и упал.

Я потерянно заморгал и с испугом огляделся: на подоконнике сидела черная и застывшая Леиф, в тусклых лучах света мелкими уколами червоточин застыли пылинки, черное вино горелой бумагой не спеша сворачивалось о стенки бокалов. Даже звуки оказались покорены этим жутким явлением: все они застыли на одной протяжной, похоронной ноте.
Я перевел взгляд вниз: из центра моей груди неравномерными толчками выходили чернильные струи дыма. Я безуспешно дернулся и надрывно закричал — но, к своему ужасу, не услышал и не почувствовал своего вопля. Вдруг чернильный дым втянулся обратно в мою грудь, и почерневший мир снова стал прежним: пылинки сдвинулись со своих мест, Леиф тихонько принялась болтать розовыми ногами, а вино обрело свой будоражащий цвет жизни.

За эти часы, посвященные изучению друг друга, Леиф была абсолютно непостижимой: безропотной и взрывной, целомудренной и распутной. Она была словно ковкий бархатный метал, что стонуще плавился и стекал по мне. Иногда в сумасшедшем задоре она становилась необъезженной и дикой, вынуждая меня деспотично унижать и укрощать ее. И всякий раз она молила о проникновении и обильном урожае, бесстыдно показывая мне самые сокровенные уголки своего влажно-упругого тела. И всякий раз я щедро орошал ее, доказывая животному внутри себя, что она моя — везде.
Сейчас же мы просто отдыхали, устало попивая красное вино у меня в гостиной: я развалился в плетеном кресле за прозрачным овальным столом и играл с бутылкой вина, в то время как Леиф с бокалом в руках сидела на подоконнике, греясь в пшеничных лучах солнца.
Я украдкой посмотрел на ее тело, небрежно укрытое моей рубашкой: цвета крови с молоком, стройное и гибкое, оно имело нежно-тончайшие прослойки уместного женского жирка; в этом душистом образце женской красоты на равных соперничали налита́я упругость, шелковистая кожа и девственно-податливая теснота, чей сок и сейчас был готов упоительно брызнуть мне навстречу.

Леиф была совершенно голой. Она стояла на карачках, прогибаясь под страшным существом, что по-собачьи имело ее сзади. Взгляд у Леиф был отсутствующим, затянутым поволокой похоти; губы ее были призывно приоткрыты, словно приглашая окунуться в ее горячий рот; ее розовые, спелые груди с возбужденными сосками пружинисто покачивались в такт неравномерным толчкам. Серебристо-серый зверь, что елозил на ее ягодицах, выгибался дугой. Клыкастая пасть зверя была приоткрыта, его мощные лапы фиксировали Леиф за талию, а его глаза без зрачков лучились золотом.