Хранитель Урожая

Ночью, после того как я вернулся домой, за мной следом заявился в кошачьем виде Вархириус, позвякивая в притащенном на себе пакете четырьмя ледяными бутылками водки. Пили мы много и молча. Вархириус ловко держал лапами рюмку и так же ловко поддевал когтями закуску. Через две бутылки водки он вывел меня на улицу и отвел в неприметный грязный салончик, где за грошовую выпивку делали вполне сносные татуировки.
Идея рисунка, как ни странно, была моей. Вархириус на это только пьяно и довольно замурлыкал.
Когда мы вернулись обратно, Вархириус вылил целую бутылку водки в большую миску, откуда стал осатанело лакать, лишь иногда делая перерывы, чтобы откусить от толстенной палки колбасы, украденной им где-то по дороге. Так тот вечер и закончился: Вархириус уснул мордой в полупустой миске с остатками водки, а я просто ушел спать, переложив перед этим его тяжелую голову на прохладный пакет со сметаной.

К моему ужасу, весь мир был противоестественно застывшим и потемневшим; цвета и запахи в нём были едва заметны.
Оцепеневшая Бивид всё так же пыталась раздавить босой ступней пустое место, где недавно была моя рука; на ее белом лице гремучей палитрой смешались удивление, испуг и гнев. Над разорвавшейся изнутри грудью лежавшего Цифиандера в воздухе блестели капли темной крови, осколки костей и частички доспехов. Лишенный кожи Секрус понуро стоял на окровавленных коленях, окоченело и пораженно вытягивая из себя собственные кишки. И только упавший Вархириус и голова Леиф на его руках выглядели умиротворенными и счастливыми.
Я перевел зачарованный взгляд на неподвижные клубы дыма над городом и темно-гранатовый закат, в котором пушистым монолитом остолбенели облака.
— Похоже, мир без меня дальше не тикает… — растерянно сглотнул я.

К своему изумлению, я внезапно заорал от чудовищной боли и увидел, что моя рука была зажата сомкнувшимися ребрами и доспехами Цифиандера. Я с ужасом почувствовал, как сраставшиеся кости грудной клетки Цифиандера немилосердно сдавливают мое запястье, а рваные края его доспехов постепенно разрывают мне кожу, вены и сухожилия.
Послышался влажно-глухой звук, словно гигантский рот наконец захлопнулся, и моя кисть добытым куском мяса осталась внутри Цифиандера. Я захлебнулся криком и, жалко прижимая к себе обрубленную культю, исступленно завыл, не в силах терпеть обжигающую пульсацию в месте оторванной конечности.

Вархириус натужно закричал, разводя руки в стороны. Нагрудник Цифиандера рвано разошелся, словно жестянка под консервным ножом, а его мощная грудь с влажным хрустом брызнула рубиновыми каплями и — раскрылась. Цифиандер хрипло взвыл. В его распахнутой грудине пульсировал ослепительный ярко-белый шар — суть и сила Цифиандера.
— Давай, парень! — распорядился Вархириус.
Я бездумно сунул руку внутрь Цифиандера и что было сил сжал сферу. Я почувствовал, как моя рука словно коснулась куска сухого льда. Крик Цифиандера тут же превратился в исступленный рев.
— Теперь только бы вынуть! Только бы вынуть! — вполголоса затараторил я, начиная тянуть. — Только бы…
— Смерть и Хаос! Заткнись и тяни уже!

— В-всё? Всех дождался? — с сарказмом поинтересовался я, пытаясь подавить животный страх. — Что теперь? Угостишь их пенициллином? Или будем и дальше просто стоять, закаляя сфинктеры?
— Ничего, будешь потом своим сфинктером орехи щелкать, когда зубы выбьют, — отмахнулся Вархириус. После этого он нагло оперся об мою голову лапой, приосанился, выпятив шерстистый живот, и громко крикнул: — Э, конелюбы! Выходите уже и познайте мое лучезарное благодушие! Обещаю использовать ваши полые черепушки только для безалкогольной шипучки, а ваши скальпы — только для утепления стульчака!

Внезапно мертвая свиная голова моргнула и истошно завизжала. Сквозь ее визг послышался нараставший топот ног и надрывное мычание.
— Эта свинья сейчас весь дурдом на ноги поставит! — крикнул я Секрусу. — Мрак! Что теперь?!
Секрус проворно протянул мне большой нож для разделки мяса, едва не выронив его из кошачьих лап, и запрыгнул на столешницу к кухонному молотку. Чутко водя белыми ушами, Секрус задумчиво начал есть свиной пятачок.
Свиная голова успокоилась и удовлетворенно хрюкнула. В двух единственных входах кухни показались изувеченные обитатели этого места. У них были мутноватые глаза, с черными разводами в уголках, и раззявленные рты со спиленными зубами и аккуратно срезанными губами. Их было около двадцати, и они всё напирали и напирали друг на друга, не решаясь войти: вид белого кота, увлеченно евшего свиной пятачок, странным образом очаровал их.

Зажав нос — пахло так, словно машинным маслом заправили фруктовый салат, — я подошел к соседней палате с едва читаемой табличкой «Палата чаепития» и осторожно заглянул внутрь. На полу безликой комнаты я обнаружил троих мертвых мужчин, одетых в грязные робы; вместо колен у неизвестных были кровавые ямки. У обитой мягким войлоком стены я с ужасом заметил столик с закипавшим цветастым чайником, чашкой недопитого чая и тарелкой окровавленных коленных чашечек, одно из которых было надкусано — словно печенье.

Я вдруг понял, что не мог оторваться от созерцания происходившего за стеклом: Леиф, та, что была мне небезразлична, сейчас с наслаждением отдавалась другому, пока чужие руки грубо изучали ее стройное тело и хищно сминали ее ароматные волосы.
Глаза Леиф блаженно закрылись. В уголке ее рта повисла тонкая ниточка слюны, а на ее изящной шее выступили жилы, в то время как сама она, окончательно разрумянившись, безмолвно закричала, крупно дрожа от оргазма. Руки ее попытались сжать стекло; вишневые губы бессвязно забормотали.