The Agony of Eros

Масса информации значительно повышает энтропию мира и, конечно, уровень шума. Мышление нуждается в тишине. Оно есть путешествие в тишину. Сегодняшний кризис теории имеет много общего с кризисом литературы или искусства. Французский представитель nouveau roman Мишель Бютор видит в нем кризис духа: «Мы живем сегодня не только в экономическом кризисе, мы живем еще и в литературном кризисе. Европейская литература под угрозой. То, что мы прямо сейчас переживаем в Европе, — это кризис духа». На вопрос о том, в чем виднеется этот кризис духа, Бютор отвечает: «Уже десять или двадцать лет в литературе больше ничего не происходит. Идет поток публикаций, но нет духовного покоя. Причина в кризисе коммуникации. Новые средства коммуникации удивительны, но они порождают ужасный шум». Разрастающаяся информационная масса, этот переизбыток позитивности, выражается в шуме. Прозрачное и информационное общество — это общество с очень высоким уровнем шума.

Эрос как эксцесс и преодоление границ отрицает как труд, так и голую жизнь. Поэтому раб, который держится за голую жизнь и трудится, неспособен на эротический опыт, эротическое желание. Сегодняшний субъект достижений подобен гегелевскому рабу за тем исключением, что он не работает на господина, а добровольно сам себя эксплуатирует.

Мы находимся в исторической фазе, в которой господин и раб слиты воедино. Мы — господа-рабы или рабы-господа, но не свободные люди, которые должны будут стать действительностью лишь в конце истории. Таким образом, история, если понимать ее как историю свободы, еще не кончилась. Она кончится лишь тогда, когда мы станем действительно свободными и не будем ни господами, ни рабами, ни господами-рабами, ни рабами- господами.

Любовь сегодня позитивизируется до формулы наслаждения. Она должна прежде всего вызывать приятные чувства. Она является уже не действием, нарративом, драмой, а бесплодной эмоцией и возбуждением. Она освобождается от негативности поражения, сражения или ниспровержения. Быть сраженным (любовью) — значит, быть уже слишком негативным. Но именно в этой негативности и состоит суть любви: «Любовь не есть возможность, она возникает не как наше начинание, у нее нет основания; она нас охватывает и поражает».

Смерть прежде всего касается Я (Ich). Эротические жизненные импульсы переполняют его нарциссически-воображаемую идентичность и размывают ее границы. В силу своей негативности они проявляются как импульсы смерти. Существует не только та смерть, что означает конец голой жизни . Как отречение от вооб-
ражаемой идентичности Я (Ich), так и упразднение символического порядка,
которому Я (Ich) обязано своим общественно-социальным (gesellschaftlich-soziales) существованием, представляют собой смерть более значительную, чем
конец голой жизни: «В основе перехода от нормального состояния к эротическому желанию – завораживающее действие смерти. В эротике всегда разыгрывается развращение, растворение законченных форм. Повторяю: тех форм упорядоченной общественной жизни, что образуют дискретный порядок отдельных личностей, коими мы и являемся». Повседневная жизнь состоит из
дискретностей. Эротический опыт открывает доступ к «непрерывности» бытия,
только и способной «окончательно умерщвлять дискретные существа».